воскресенье, 1 марта 2015 г.

Мудрость нежности. Глава 4. Несбыточная мечта

Когда богословы говорят о Троице, они, как правило, приписывают работу сотворения Отцу, работу искупления Сыну, а работу освящения — то есть, работу формирования Христа в нас — Святому Духу. 

Творческая роль Отца, как источника жизни, то есть автора всего того, что существует, подчеркнута в литургической молитве в таких словах: “Отче, Ты воистину свят, источник всей святости” и “Авва, Ты – полнота сострадания, и все творение справедливо воздает Тебе хвалу. Вся жизнь и святость исходят от Тебя через Твоего Сына Иисуса Христа”. И  Апостольский и Никейский символ веры ничинаются с упоминания творческой силы Отца. В Никейском символе веры говорится: “ Веруем во Единого Бога, Отца, Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого…” Нет никакой необходимости приводить многочисленные примеры того, что очевидно является неотъемлемой частью нашей христианской веры: Авва Иисуса – Творец вселенной и источник всей жизни и святости в мире. 

Источник всей жизни: каждый раз, когда мы видим, крошечное растение, расцветающее весной или являемся свидетелями чуда рождения ребенка, мы видим любящую руку Отца в действии. Исполненному верой христианину относительно легко признавать присутствие и деятельность небесного Отца, когда предметом наблюдения является физическая и видимая жизнь. Когда же мы говорим о духовной, невидимой жизни – все несколько более тонко, хотя не менее реально. Давайте обратим свое внимание на драматичный и яркий пример жизнесозидающей деятельности Отца в невидимом мире человеческого духа. 

Когда я впервые увидел пьесу Человек из Ла Манчи по произведению Мигеля Сервантеса Дон Кихот, я был поражен. В этой прекрасной истории Дон Кихот становится другом Альдонсы – уличной блудницы, проститутки, наполненной стыдом и отвращением к себе из-за своей распущенности в прошлом. Потеряв всякое уважение к самой себе и чувство собственного достоинства, Альдонса поглощена стыдом и сожалением. Дон Кихот входит в ее жизнь и совершенно бескорыстно старается подружиться с ней, чтобы пробудить в ней чувство собственного достоинства, значимости и смысла. Но все его усилия напрасны. Она отказывает ему на каждом шагу. 

Дон Кихот придумывает для нее милое прозвище, называя ее своей “Дульсинеей”, что означает “моя маленькая, милая”. Иногда он зовет ее “своей дамой”, чтобы придать ей ощущение аристократического происхождения. Однажды он торжественно называет ее обеими именами.  

Когда Альдонса слышит его, она врывается в его комнату и говорит ему, насколько она не похожа на даму. И она описывает свое прошлое, в котором мать бросила ее, отца она не знала совсем, а мужчины платили ей за ее услуги. И это открывает нам, как плохо она думает о себе. 

Затем она начинает ругать Дон Кихота за его попытки сделать ее лучше, чем она есть на самом деле. В конце концов, что хорошего в мечтах, если нет никакой надежды исполнить их? Она видит себя недостойной быть кем-то другим, а не тем никчемным созданием, которым она себя считает. 

Но Отец не так видит это раненое, испуганное существо – Его творение – и Он не хочет, чтобы она так смотрела на себя. Именно жизнеутверждающая, созидательная и живительная сила Отца в Дон Кихоте, переданная ему через Иисуса Христа действием Святого Духа, оживляет Альдонсу, возвращая ей чувство собственного достоинства и воскрешая ее к новой жизни. 

Но затем, по трагической иронии жизни, Дон Кихот сильно заболевает. Его разум устал от постоянных размышлений, его сердце разбито от того, что он слишком сильно любил, а его тело измождено от долгих битв. 

Альдонса спешит к его одру болезни, чтобы утешить. (Помнила ли она слова Иисуса, сказанные Им в горнице? “Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим” — Иоанн 14:23.) Авва-Творец, живущий в преображенной душе Альдонсы (и таким образом на самом деле сделавший из ее Дульсинею), находится с нею, помогая ей вдохнуть новую жизнь в Дон Кихота. 

Она становится на колени возле его кровати и умоляет Дон Кихота вспомнить свою мечту о ней, его мечту о Дульсинее. Она надеется, что если она сможет воскресить в нем эту мечту, ее пламя вернет его к жизни, и поэтому она постоянно напоминает ему о благодати и красоте, которые он увидел и старался пробудить в ней.  

Дон Кихот оживает, вспоминая об этом. Затем, слушая ее слова, он осмеливается надеяться, что то, что он представлял о ней, было больше, чем просто мечта. 

Альдонса продолжает разговаривать с ним, напоминая ему о тех поисках, о которых он часто говорил – поисках смелости, чести и приключений. В конечном итоге эта мечта снова загорается в Дон Кихоте, и он снова говорит о своих славных поисках. Укрепившись и будучи готовым к новым приключениям, он зовет своего верного оруженосца Санчо и просит дать ему меч и броню. Затем он поднимается, родившись заново. 

Творческая сила любви Отца, живущей в Альдонсе через Дух Иисуса Христа, разожгла гаснущее пламя в сердце этого Человека из Ла Манчи, и он возобновляет свои поиски. До своей смерти он будет преследовать свою несбыточную мечту. 

В Евангелии от Иоанна Иисус говорит: “Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня” (Иоанн 14:6). Иисус - путь к Отцу; Он - истина Отца, потому что Он сказал: “Слово же, которое вы слышите, не есть Мое, но пославшего Меня Отца” (Иоанн 14:24). Иисус - жизнь Отца, потому что вся жизнь и вся святость исходят от творческой руки Аввы. “Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком” (Иоанн 10:10).

Иисус жил, умер и воскрес, чтобы мы могли быть наполнены Духом жизни – Его собственной жизнью – жизнью Его Аввы. Павел пишет в 1 послании Коринфянам “Так и написано: первый человек Адам стал душею живущею; а последний Адам есть дух животворящий” (15:45). Дух – это сама жизнь. Когда Павел пишет в первом послании Фессалоникийцам “Духа не угашайте” (5:19), он говорит: “Не душите жизнь”. Почтение к жизни синонимично с почтением к Отцу, источнику жизни. Человеческая жизнь священна, потому что она отражает божественную жизнь, как никакая другая жизнь. 

Дар жизни – это соприкосновение с Тем, Кто есть Жизнь, в Боге, Чья божественная природа выражается в слове “Сущий”. Мы живем, потому что Он живет. Таким образом, все Божье творение взывает: “Обращайтесь со мной с почтением”. Поэтому христиане, живущие в мудрости нежности, особенно чувствительны к жизни на ее заре и закате, в правах нерожденных и достоинстве пожилых. Из-за того, что они чувствительны  к животворящему Духу (нежности Бога) и почитают Авву Иисуса, они наполнены чувствительностью и почтением ко всякой жизни. Я утверждаю, что именно это надлежащим образом дает определение христианину, исполненному Духом. 

Учитывая это определение, как нам следует разрешить дилемму, касающуюся абортов и смертельной казни? Например, что мы должны думать, когда пожизненное заключение без досрочно-условного освобождения предлагается как альтернатива смертельной инъекции, а христиане, занимающие позицию против абортов, предпочитают последнее, когда дело касается прав нерожденных? Конечно, слишком часто позиция христианского сообщества против абортов является избирательной, непоследовательной и уязвимой для беспристрастной критики. Специалист по этике Ричард Б. Хейз пишет: “Причина, по которой мир считает учение Нового Завета о миротворчестве и любви к врагам неправдоподобным, заключается в том, что церковь в широкой массе нетверда в вере. В вопросах насилия церковь пошла на компромисс и предана национализму, насилию и идолопоклонству”. Цитируя послание Павла Римлянам, Хейз комментирует: “Те, кто являются членами одного тела во Христе (12:5), никогда не должны мстить (12:19)… В посланиях Павла нет ни одного слова, которое можно было бы цитировать в поддержку христиан, использующих насилие”. 

Позиция христианского сообщества против абортов вытекает от исполненного Духом почтения к Отцу. Никакой человек не может присваивать себе право определять продолжительность жизни неродившегося ребенка или пожилого родителя. Решение забирать дар жизни находится в суверенной компетенции Отца. Однако будет наивным и чересчур упрощенным сравнивать исполненное Духом почтение к жизни с позицией против абортов. Противостояние абортам несомненно является составным аспектом почтения к жизни, но эти два термина не являются синонимами и не одинаковы по своему значению. То, что делает позицию многих христиан, направленную против абортов, такой немыслимой в глазах многих миллионов людей – это то, что она ужасающе избирательна. Когда мы говорим, что считаем жизнь священной, что мы с почтением относимся к жизни, что мы против абортов, что мы за Отца, мир начинает сомневаться в нашем авторитете. Почему? Потому что наше христианское сознание не является католическим, то есть всемирным, если брать первоначальное значение этого слова. Жизнь эмбриона, жизнь зародыша - ох, конечно: обращайтесь с ней осторожно, не прикасайтесь к ней и защищайте ее всяческим оружием из христианского арсенала! Жизнь других? Ну, смотря какая. 

Есть три сферы, в которых наше почтение к жизни – менее, чем убедительно. Являясь христианским эквивалентом Уотергейтского скандала (политический скандал в США 1972-1974, закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона – примеч. переводчика), эти три сферы портят наш образ как сыновей и дочерей Отца и опровергают наши протесты против абортов. Именно в этих трех сферах духовность нежности призывает христиан к непредвзятому свидетельству в дебатах против абортов. 

Первая сфера – это жизнь евреев. Здесь мы должны быть честными и чуткими. Еврейское сообщество сегодня все еще помнит, что в течение первых трех веков нашей христианской веры существовало распространенное убеждение, что именно евреи убили Христа, и так как евреи отвергли Мессию, Бог отверг их, и они стали проклятым народом. Еврейский народ помнит традицию христианской враждебности и презрения, которое было выражено в проповедях одного из самых замечательных проповедников и святых церкви, Иоанна Златоуста. В 387 году его слова гремели с кафедры в Антиохии:

“Знаю, что многие уважают иудеев, и нынешние обряды их считают священными: потому спешу исторгнуть с корнем это гибельное мнение. Я сказал, что синагога нисколько не лучше театра... синагога есть не только непотребный дом и театр, но и вертеп разбойников и логовище зверей: вертеп не просто зверя, но зверя нечистого. Бог оставил их. Какая уже надежда на спасение?  
Конечно (иудеи) скажут, что и они покланяются Богу. Но этого сказать нельзя; никто из иудеев не покланяются Богу. Итак, если они не знают Отца, распяли Сына, отвергли помощь Духа; то кто не может смело сказать, что место то (синагога) есть жилище демонов? Там не покланяются Богу, нет; там место идолослужения... А иудеи живут для чрева, прилепились к благам этого мира, и по своей похотливости и чрезмерной жадности нисколько не лучше свиней и козлов... В евреях живут бесы, они одержимы нечистыми духами... Следует ли даже обмениваться с ними приветствиями и делиться простыми словами? Напротив, не должно ли отвращаться их, как всеобщей заразы и язвы для всей вселенной?”

Евреи помнят мрачное Средневековье: каждое еврейское гетто, созданное христианами, каждое принудительное крещение, каждый Крестовый поход, чтобы освободить Святые Места, каждый погром Великой пятницы, каждое принудительное массовое бегство (такое как в 1492), каждый портрет Шейлока, потребовавшего в залог кусок плоти ((Шейлок - один из главных персонажей пьесы У. Шекспира "Венецианский купец", еврей-ростовщик – примеч. переводчика), каждая лагерная роба или нашивка со звездой Давида, каждая смерть для успокоения совести, каждый поворот спиной и пожимание плечами, каждая насмешка, удар или проклятие. И чувствительный еврей помнит то, что блестящий ученый раввин Марк Танненбаум выразил так ярко:  

“В конечном счете, нужно признать то, что в стране, превозносившей свои великие ценности великие нравственные традиции и говорившей о себе, как о стране с древней христианской культурой, и которая в действительности была почти в течение тысячелетия местопребыванием Святой Римской Империи, начиная с Шарлеманя, стало возможно, чтобы миллионы христиан бездействовали как зрители, наблюдая за тем, как миллионы человеческих существ, бывших им братьями и сестрами, сыны Авраама по плоти, умерщвлялись самыми зверскими, бесчеловечными, неимоверно жестокими способами.  И нужно признать один из ужасных фактов истории этого периода, когда в апреле 1933 года состоялась беседа между Адольфом Гитлером и двумя епископами. Они начали поднимать вопросы о немецкой политике по отношению к евреям, и Гитлер сказал им, как это записано в книге Застольные беседы Гитлера, что он просто завершал то, что говорилось в христианском учении и проповедях большую часть последних 1900 лет. “Не должно ли отвращаться их, как всеобщей заразы и язвы для всей вселенной” - сказал Иоанн Златоуст, и 1500 лет спустя тысячи его учеников осуществили его учение на деле”.

Учитывая всю их трагическую историю, неудивительно, что евреев не впечатляет наша позиция против абортов и наши аргументы в пользу того, что жизнь священна. Можно ли обвинить их в том, что они видят у нас лицемерие, тем более, что мы до сих пор не признаем и не чувствуем то, что они пережили? Слушает ли их кто-нибудь? Есть ли кому-нибудь до этого дело? Евреи на самом деле слушают, но они слышат больше, чем нашу современную риторику. Они слышат крики "христоубийцы", обращенные в свой адрес. Они ощущают удары плетей на своих спинах. У них все еще стоят перед глазами куски человеческого мыла, они все еще испытывают голод, они все еще чувствуют запах газа. Евреев заботит это, вся их история – это история заботы: они не уверены, что мы заботимся о них. 

Что же делать? Здесь нет простого ответа. Богослов Вальтер Бургхардт, которого однажды назвали “великим старцем американской гомилетики”, предположил, что христианскому сообществу нужно новое богословие об иудаизме и его судьбе; нам нужно испытать глубокую скорбь за наше нехристианское прошлое; нам нужно намного больше контактов и диалогов с евреями, чем мы уже достигли; нам нужно понять, что антисемитизм – это христианский плевок в лицо нашему Спасителю, родившемуся евреем; но возможно, прежде всего, мы должны пережить то, что Уильям Шекспир так реалистично выразил в своей пьесе Венецианский купец:

Да  разве у жида нет глаз? Разве у жида нет рук, органов, членов тела, чувств,  привязанностей, страстей?  Разве не та же самая пища насыщает его, разве не то же оружие ранит его, разве он не подвержен тем же недугам, разве не те же лекарства исцеляют его, разве не согревают и не студят его те же лето  и  зима,  как  и  христианина?  Если нас уколоть - разве у нас не идет кровь?  Если нас пощекотать - разве мы не смеемся? Если нас отравить – разве мы не умираем?

Вторая сфера, в которой наше христианское почтение к жизни менее, чем убедительно, это то, как мы относимся к “врагу”. Здесь история снова напоминает нам о событии, которое мы еще не разобрали с предельной искренностью. Я не хочу обсуждать уже решенный вопрос, поднимая проблему морали войны во Вьетнаме или участие Америки в войне в Камбодже. Меня больше беспокоит странный образ, который мы создавали за последние сорок лет – образ, направленный против жизни. Конечно, я говорю не о всех христианах. Такое обвинение было бы клеветой. В конце концов, мы слышали пылкий призыв в ООН: “Хватит воевать, нет войне!” (Из речи папы Павла VI в ООН 4 октября 1965 – примеч. переводчика). Христиане по всему миру осуждают бессмысленное уничтожение невинных. И христиане в целом постоянно возносят руки к небу в пылких молитвах о мире. И все же, несмотря на наши молитвы о мире, мы сделали очень мало, чтобы достигнуть его.  

Конечно, мы уже давно знаем, что война – это ад. Мы давно ощущаем, что что-то идет совсем не так, когда правительства в мире тратят сотни миллиардов долларов в год, чтобы убивать жизнь, данную Отцом, чтобы угрожать, удерживать, сохранять мир; когда палестинские мусульмане танцуют от радости на улицах после разрушительной террористической атаки; когда невиновных американских мусульман жестоко избивают граждане, ищущие возмездия; когда люди подвергаются пыткам от других людей. Мы плачем, когда узнаем, что один из пяти американских детей ложится спать голодным. 

Где же тогда мы потерпели неудачу? В том, что мы ограничиваем свое сострадание. 

Сострадание – это дар, который мы предлагаем своим друзьям. Мудрость нежности отвергают как неуместную или неважную, когда враг стоит у ворот. Когда грохочут барабаны войны, дитя Аввы ощущает желание оставить детство, забыть любое ощущение полной зависимости от Божьего провидения и взять руководство в свои руки. Оно убеждено, что не произойдет ничего хорошего, если оно само не сделает это. Как отметил поэт и участник движения за мир Дэниел Берриган:

“Мы вырастаем из детства в войну. Мы вырастаем из Бога нашего детства в уважение к богам войны. Боги нашей взрослой жизни дипломатичны, то есть, несерьезны, лживы, вялы, скучны, неискренни. Или они агрессивны — грубы, самоуверенны, ужасны, вероломны, черствы, свирепы. Те или другие, такие боги ведут нас к моральному забвению”.  

В этом этическом беспорядке роль христианства рассматривается как просто благословляющая и поощряющая волю страны. Нравственное оцепенение, вызванное приспосабливанием к миру и его хитрому языку “сдержанного реагирования и разумных действий”, с трудом воспринимается в грохоте шумного патриотизма. Во время Корейской войны мое обучение в Корпусе морской пехоты было посвящено достижению славы посредством убийства “подонков” — и ни сама задача, ни то, как мы называли врагов, не были противны мне и моим товарищам - морпехам.

Не так давно я пережил трудный, очень трудный момент. Я спросил себя, сколько раз я плакал по северокорейцу или северному вьетнамцу, по неонацистскому скинхеду или религиозному фанатику в период с 1950 по 1999 год. Я не мог вспомнить ни одного случая. Именно тогда я заплакал – не по ним, а по себе.  

Когда мы восхваляем жизнь и протестуем против абортов, слушает ли нас кто-нибудь? Есть ли кому-нибудь до этого дело? Я не имею в виду тех людей, по отношению к которым мы больше проявляем свою власть, чем сострадание, не из Нагасаки или Хиросимы. Для них мы являемся противоречием. С одной стороны мы провозглашаем любовь и мучения, боль и радость, которые сопровождают рождение ребенка; мы провозглашаем, как драгоценна для Бога каждая жизнь, и она должна быть драгоценной для нас. А с другой стороны, когда вражеские солдаты, которые кричат Аллах Акбар, сгорают в огне, мы не плачем и не стыдимся; наоборот, мы жаждем увидеть еще больше. 

Третья область, в которой мы, как христиане, терпим неудачу, это наши попытки улучшить качество жизни. Здесь наше Евангелие, наша Благая Весть, снова не находит отклика, потому что мы показываем плохой образ христианства. По мере того, как дискуссии на тему абортов превращались в наполненные ненавистью конфликты, в которых все средства хороши, за последние пять лет я все чаще и чаще слышал от своих неверующих друзей, особенно тех, кто работают с бедными, калеками и зависимыми, обвинения, которые бросали мне в лицо: 

Вы, христиане, продолжаете разглагольствовать о безнравственности абортов, но кто из вас занимается последствиями ваших моральных абсолютов? Тринадцатилетняя девочка, которую изнасиловали в переулке, подростки, совершенно неготовые растить детей, миллионы нежеланных детей, дети, которых избивают ремнем, дети, чьи животы всегда раздуты от голода. Вы лепечете о перераспределении ресурсов в мире, в то время как население Индии увеличивается на 13 миллионов в год, а из каждой тысячи младенцев умирает 139. Слышите ли вы? Есть ли вам до этого дело? 

Если да, то почему многие из вас продолжают отстраняться от этой проблемы, переезжая из города в пригород, переходя из государственных школ в частные, покидая те места, где ваша нравственность могла бы принести плоды? Для многих из нас нежность превратилась в клише, а милость в абстрактное понятие. Как сказал один из наших героев Махатма Ганди: “Нам нравится ваш Христос, но не нравятся ваши христиане, потому что они так не похожи на вашего Христа”.  

Очевидно, такая риторика затеняет тот факт, что церковь глубоко вовлечена во все эти проблемы. Мы настаиваем на том, чтобы ребенок родился в человеческих условиях, а затем добровольно позволяем ему вырасти и умереть в нечеловеческих условиях. Многочисленные служения американских христиан в центральной части городов, незаметная для других помощь душевно и физически больным людям, помощь для несостоящих в браке матерей и внебрачных детей, беспрецендентное сострадание, которое проявляют к вдовам и детям полицейских и пожарных города Нью-Йорка — все это и бесчисленное количество других поступков, являющих сострадание, показывают сердце христиан. И все же наш впечатляющий список достижений отражает печальный факт, который трудно отрицать: мы, христиане, не уделяем качеству жизни столько же внимания, сколько мы уделяем самой жизни как таковой. 

Я убежден, что этот недостаток можно объяснить границами, которые мы определили для своей любви и почтения к жизни. Иисус сказал нам, что наша любовь к людям будет видимым знаком и таинством того, что Он посреди нас. Именно так мир узнает Его. И мир не видит Его, потому что мир не видит нашу любовь. Целые города могли бы жить, пользуясь тем, что мы выбрасываем на помойку, той одеждой, которую мы одеваем только один раз, а потом выбрасываем ее, той роскошью, из которой мы сделали предметы первой необходимости. Темнокожие и белокожие находятся в неловком перемирии, потому что христиане имели такие же взгляды на цвет кожи, как и наши неверующие соседи. Для многих из нас суд, действующий по нормам общего права, более эффективен, чем Нагорная проповедь. Нет никаких доказательств, что мы, христиане, меньше едим, меньше пьем, меньше испытываем похоть, меньше ненавидим, чем те, кто не верят в Иисуса и не приняли для себя Его радикальный образ жизни. Но мы более пронзительно кричим, когда в законодательные органы вносят законопроект об абортах, чем когда происходят такие трагедии, как в Арканзасе, когда семью темнокожих расстреляли в белом квартале города.  

И здесь наши молитвенные собрания снова компрометируют себя в более широком христианском контексте. Неизбежный акцент и постоянное ударение на жизни в Духе выглядит очень правдоподобно на наших собраниях, но заслуживает меньше доверия, как только мы выходим с этих собраний. Я не готов требовать новый приоритет - никакой жизни, пока вы не сможете заранее гарантировать ее качество. Но я прошу, и верю, что Дух Иисуса тоже просит об этом, чтобы мы заново посвятили себя качеству жизни. Мы действительно должны продолжать поднимать свои голоса в знак протеста против того, что мы называем неоправданным вредом по отношению к нерожденным; но если протест верующих христиан остановится на этом, если это и будет итогом и сущностью нашего почтения к Отцу и Его дару жизни, тогда наша совесть должна навсегда перестать беспокоить нас. 

Два непрактичных, но действенных предложения: Во-первых, размышляйте еще чаще над тем, как близка к Богу жизнь страдающего человека — столь близка, что раввин Абрахам Хешель мог сказать незадолго до своей смерти: “Есть старая идея в иудаизме, что Бог страдает, когда человек страдает. Есть известный текст, в котором написано, что даже когда преступника вешают на виселице, Бог плачет. Бог отождествляет себя со страданием человека”. Отец заботится о жизни, которую Он создал. Мы можем помочь Богу, облегчая людские страдания, мучения и горе.  

Позвольте мне кратко рассказать вам историю о человеке, который не только облегчил мои страдания, но и спас мою жизнь. Я называю его своим Человеком из Ла Манчи. 

В апреле 1975 года я лежал совершенно пьяным в квартире в Форт-Лодердейл, штат Флорида. Позже я узнал, что если бы ко мне никто не пришел в течение нескольких часов, я бы впал в кому и, возможно, умер. Как бы невероятно это ни звучало, до того момента я не осознавал, что был алкоголиком. Я дмал, что все алкоголики были уличными бродягами, бессвязно бормочущими самим себе и сжимающими бутылку дешевого вина, обернутого в бумажный пакет. (Только позднее я узнал, что такие люди составляют всего три процента от активных алкоголиков). 

Я подполз к телефону, но меня так сильно трясло, что я не мог набрать номер на дисковом телефоне. Наконец я смог набрать одну цифру и дозвонился до оператора. “Пожалуйста, помогите мне” - умолял я. “Позвоните в общество Анонимных Алкоголиков”. Она записала мое имя и адрес, и пообещала сделать так, как я попросил. 

Через двадцать минут к моей двери подошел человек. Я никогда не видел его раньше, и он понятия не имел, кем был я. Но в его лице было дыхание Отца и неимоверное почтение к моей жизни. Он взял меня на руки и отвез в отделение для лечения алкоголиков и наркоманов в местной больнице. Там начались долгие дни выхода из запоя, контролируемого медицинским персоналом. Хронический алкоголик, пытающийся выйти из запоя, сильно рискует пережить сердечный приступ или инсульт. Любой, кто проходил через это, скажет вам, что выход из запоя без наблюдения медиков так же опасен, как и безнадзорный резкий отказ от принятия героина. 

Я не стану утомлять читателей подробностями этой одиссеи стыда и боли, невыносимого чувства вины, сожаления и унизительного состояния. Но тот незнакомец вернул меня к жизни. Его слова, возможно, звучали сентиментально для непосвященных, но для меня они были словами жизни. Этот отошедший от веры, уже долгое время непосещавший церковь человек сказал мне, что Отец любит меня, что Он не покидал меня, что Он извлечет благо из того, что произошло. Он сказал мне, что я стал участником игры которая называлась не “вина, страх и стыд”, а “выживание”. Он сказал мне, что я должен забыть о том, что потерял и сосредоточиться на том, что у меня осталось. 

Он дал мне статью из журнала Американской Медицинской Ассоциации за июнь 1957 года, в которой объяснялось, что алкоголизм — это био/психологическая болезнь, и что алкоголики биологически отличаются от других людей. Как только алкоголики выпивают первую рюмку, у них формируется тяга к выпивке, и они не могут остановиться. Этот заботливый незнакомец сказал мне, чтобы я перестал концентрироваться на ощущении вины, ведь я не стал бы винить себя, если бы лечился от какой-то другой болезни, такой как рак или диабет. Прежде всего остального он дал мне ощутить свое ободрение в моей пустоте, любовь в моем одиночестве и учил меня — сокрушенного пьяницу — мудрости нежности. 

Снова и снова он говорил мне о любви Отца — о том, что когда Его дети оступаются и падают, Он не вычитывает их, а поднимает и утешает их. Позже я узнал, что мой благотворитель был сезонным рабочим, который стриг газоны, чтобы обеспечивать себя. Едва сводя концы с концами, он клал картон в свою обувь, чтобы закрывать дырки. И все же, когда я начал снова есть, он купил мне мой первый ужин в Макдональдсе. В течение пяти дней и ночей он вдыхал в меня жизнь физически и духовно, не прося ничего взамен. 

Этот человек, который дал мне так много, потерял свою семью и состояние из-за пьянства. Спустя годы после того, как он смог выбраться из той ямы,  в которую он попал, он все еще был одиноким, и об этом свидетельствует его вечерний распорядок: он включал телевизор, разговаривая с Джоном Уэйном в надежде, что тот ответит ему. Перед сном он пятнадцать минут читал книгу размышлений, затем благодарил Бога за Его милость и за то, что у него осталось, а также молился за всех алкоголиков. Затем он подходил к окну, отодвигал занавеску и благословлял весь мир.  

Два года спустя после лечения в Хазелдене, штат Миннесота, в реабилитационном центре для алкоголиков и наркоманов, я поехад в Клируотер Бич, штат Флорида, чтобы поработать над своей второй книгой Нежные Революционеры. Некоторые друзья предложили мне пожить в доме на отдаленной части пляжа, где я мог побыть в одиночестве и подумать над словами. Находясь в той местности, откуда родом был мой Человек из Ла Манчи, я попытался найти его. 

Через местный филиал Анонимных Алкоголиков я узнал, что этот друг, спасший мне жизнь и которого я буду звать Мефисто, переехал из южной Флориды в центральную, но у меня не было ни его адреса, ни номера телефона. Я позвонил в центральный офис Анонимных Алкоголиков в Клируотере и смог найти его данные. Я узнал, что по грустной иронии он находился в сорока семи километрах от меня, в городе Тампа. Голос из центрального офиса объяснил, что Мефисто слишком увлекся выполнением двенадцатого шага программы Анонимных Алкоголиков, который заключается в том, чтобы делиться посланием исцеления с другими алкоголиками. Другими словами, он так много заботился о других, что перестал заботиться о себе. В сообществе АА есть специальный термин-аббревиатура: HALT (СТОП, от английских слов hungry - голодный, angry - сердитый, lonely - одинокий, tired - усталый, - прим. переводчика). Это напоминание о том, чтобы не позволять себе становиться слишком голодным, сердитым, одиноким и усталым, иначе вы будете особенно уязвимы для желания налить себе первую рюмку. Мой друг истощил себя, помогая другим, и снова вернулся к выпивке. 

Я поехал в Тампу и припарковался в том районе, где я надеялся найти Мефисто. Когда я шел по улице, я заметил на другой стороне улицы человека, похожего на Мефисто — то же самое телосложение, такие же седые волосы, он был приблизительно на 10 лет старше меня. Я поспешил перейти на другую сторону, чтобы поздороваться с ним. Но это был не Мефисто. Я увидел это, когда приблизился к нему. Это был еще один пьяница — ни трезвый и не пьяный. Он не выпивал в течение последних суток, и его руки дергались и дрожали. Он схватил меня за руку и начал умолять: “Эй, не мог бы ты мне дать доллар? Мне нужно купить немного вина”. 

Я встал перед ним на колени и взял его за руки. Я посмотрел ему в глаза, которые наполнились слезами от неожиданного человеческого соприкосновения с другим человеком. Затем я наклонился и поцеловал его руки, а он начал плакать. На самом деле он не хотел вина; он хотел того же самого, чего хотел я двумя годами ранее, лежа на полу своей квартиры — быть принятым в своей сокрушенности, получить ободрение в своей никчемности, быть любимым в своем одиночестве. Он хотел освободиться от того, что мать Тереза с ее огромным личным опытом человеческих страданий, назвала наихудшим из всех страданий — ощущения того, что тебя не принимают и что ты никому не нужен. Я так и не нашел Мефисто в тот день, но я стал инструментом, который Бог использовал, чтобы определить этого пьяницу в клинику для лечения алкоголиков и наркоманов.

Через две недели я устроил в своем временном доме встречу для группы выздоравливающих алкоголиков. Темой собрания был одиннадцатый шаг, который гласит: “Стремились путем молитвы и размышления углубить сознательный контакт с Богом, как мы Его понимали, молясь лишь о знании Его воли, которую нам надлежит исполнить, и о даровании силы для этого”. Как только мы поняли, что шестеро из нас были членами Епископальной церкви и католиками, мы решили совершить Причастие. В середине служения к дверям моего дома подошел Мефисто. Вы знаете, как начинает прыгать от радости ваше сердце, когда вы видите кого-то, кто вам очень дорог? Мое сердце забилось так часто, что мне показалось, что оно выпрыгнет у меня из груди. Он знаками показал мне, чтобы мы продолжали служение, поэтому, тепло улыбнувшись ему, мы так и сделали. Через несколько минут, стоя спиной ко всем во время Евхаристии, я услышал, как дверь дома тихо закрылась, и Мефисто ушел. У меня упало сердце. 

На следующее утро я нашел письмо от него, подсунутое под дверной проем. Среди всего прочего там было написано: Вчера вечером я пришел в твой дом без приглашения и просто молился о том, чтобы получить право быть среди вас, добрых людей... Ты никогда не узнаешь, что ты сделал для меня две недели назад в Тампе. Ты не видел меня, но я видел тебя. Я стоял в двадцати метрах от тебя, прячась за фонарным столбом.  

Бреннан, когда я увидел, как ты встал на колени и поцеловал руки того пьяницы, ты стер с моего лица пустой взгляд живого мертвеца. Когда я увидел, что ты действительно заботился о том человеке, в моем сердце снова начали расти крылья — маленькие, слабые, но крылья. У меня в руке была бутылка вина, и я выкинул ее в мусорное ведро. Ты освободил меня от моего призрачного мира, в котором обитала паника, страх и ненависть к себе.  

Если ты когда-нибудь будешь задаваться вопросом, кто такой Мефисто, помни, что я — тот, кого ты очень хорошо знаешь: я — любой мужчина и женщина, которых ты встречаешь... И ты тоже. Затем он закончил свое письмо фразой, которую он никогда не использовал прежде в нашем общении: “Куда бы я ни пошел, будучи трезвым по Божьей благодати, на которую я полагаюсь день за днем, я буду благодарить Бога за тебя, Дульсинея”. 

Поэтому я снова повторяю свое первое предложение вам: уделите серьезное внимание тому, чтобы думать о том, как близки и дороги Отцу Его страдающие дети. 

Мое второе предложение более конкретно: проверьте свою совесть. Соответствует мое личное почтение к жизни моему почтению к Отцу? Реагирую ли я на недостатки и неудачи других или я реагирую на нежное Присутствие, которое поддерживает их так же, как и меня? Об одном монахе мы довольно колко, но точно говорили, что он “ангел на улице и дьявол дома”. Он был чудесным вне монастыря с другими, но в монастыре он был невыносим. Можно полностью посвятить себя борьбе с абортами, но отстаивать совсем другие ценности вне церкви; можно молиться в живительном Духе Иисуса во время собрания, но действовать в умертвляющем духе Зверя по отношению к своему соседу-еврею. 

То, как я день за днем отношусь к брату, как я реагирую на израненного грехом пьяницу на улице, как я отвечаю на просьбы от людей, которые мне не нравятся, как я веду себя с обычными людьми в их обычном неверии в обычный день — все это может рассказать о моем почтении или непочтении к Авве более красноречиво, чем наклейка против абортов на бампере моей машины. 

Мы не выступаем за жизнь просто потому, что боремся со смертью. Мы за жизнь, потому что мы за Авву, сущность всей жизни. И мы возрастаем в мудрости принятой нежности в той мере, в которой мы защищаем тех, кому повезло меньше, чем нам; в той мере, в которой другой человек не является для нас чужаком; в той мере, в которой мы можем прикоснуться к руке другого человека с любовью; в той мере, в которой для нас действительно нет никаких “других”. 

Именно этого мир ожидает от нашей риторики. Именно этого желает увидеть мир: мужчин и женщин, которые почитают Отца своим почтением к жизни, пророков и любящих людей, пламенеющих нежностью Духа Иисуса, которые живут, чтобы любить и являть любовь другим. Мир жаждет доказательств того, что несбыточная мечта может сбыться, что любовь существует и что у Нее есть имя, что это единственный путь к счастью в этом мире и к вечной радости в другом мире. 

Если у вас есть мечта, это только мечта; если у меня есть мечта, она тоже остается всего лишь мечтой. Но если у всех у нас будет одинаковая мечта, даже если она будет несбыточной, она станет реальностью. 

Эта общая мечта - плод жизни, смерти и воскресения Иисуса, пылающее пламя новой Пятидесятницы, начинающейся в мире благодаря исполненным Духом нежности Дульсинеям и Мужчинам из Ла Манчи, которые имеют несбыточную мечту и бегут туда, куда не отваживаются идти храбрые.  

понедельник, 23 февраля 2015 г.

Мудрость нежности. Глава 3. Христос в других

Какой странный оборот речи мы находим в тринадцатой главе Евангелия от Иоанна: Иисус сказал: “как Я возлюбил вас, [так] и вы да любите друг друга” (13:34). Несомненно, было бы более разумно сказать: “Любите Меня, как Я возлюбил вас”. Но Он не сказал этого.

И снова в первом послании Иоанна мы читаем: “Если так возлюбил нас Бог, то и мы должны любить друг друга” (4:11). Конечно, было бы более логично сказать, “Если так возлюбил нас Бог, то и мы должны любить Его”. Но он не сказал и этого.

Но то, что не было сказано, было бы разумным, здравым и логичным, если бы Новый Завет не настаивал так сильно на своей собственной логике. Это выглядит следующим образом: в практике Царства Божья любовь и любовь к ближнему неотделимы. “Кто говорит: 'я люблю Бога', а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?” (1 Иоанна 4:20).

Зимой 1947 года Аббат Пьер, известный как современный апостол милосердия для бедняков Парижа, нашел на улице молодую семью, которая умирала от холода. Он взял их и привел в свое собственное скромное жилье, уже переполненное бродягами. Где он мог их разместить? Подумав немного, он пошел в часовню, снял Дарохранительницу и отнес ее наверх, на холодный, неотапливаемый чердак. Затем он разместил эту семью на ночь в часовню. Когда его братья из ордена Доминиканцев выразили шок по поводу такого непочтения к Святым Дарам, Аббат Пьер ответил: “Иисусу Христу не холодно в Евхаристии, но Ему холодно в теле маленького ребенка”.  
Мы, христиане, смело утверждаем, что Иисус Христос присутствует внутри каждого из нас, и мы цитируем Иоанна 15:4 в качестве доказательства. Но Иисус также сказал, что присутствует в окружающих нас (Матфей 25:40). Почему мы не верим этому? У нас есть одно и то же основание, чтобы принять или отвергнуть это присутствие – Слово Господа Иисуса Христа. 

Евангелие очень четко формулирует ответ на этот вопрос: мы не можем поклоняться какому-то смутному божеству, живущему на облаках; мы не можем признавать Иисуса Христа, живущего внутри нас, и игнорировать Его в окружающих нас. Два центральные факта христианства остаются неизменными – Христос в вас и Христос во мне – и в конечном итоге, как сказал блаженный Августин: “будет единый Христос, любящий Себя”.

Господь пребывает в тех людях, с которыми мы общаемся каждый день. В тех людях, которые, как нам кажется, открыты для нас как книга. Иногда Он скрыт в них, иногда Он связан в них по рукам и ногам, но Он там. Нам был дан дар веры, чтобы обнаруживать Его присутствие, и Дух Святой был излит в наши сердца, чтобы мы могли любить Его там. Потому что ценность нашей веры заключается в любви. Суть христианства состоит в любви, и нам нужно принять или отвергнуть это. Суть веры состоит не в поклонении и морали, хотя они являются выражениями любви, а она является их источником. Кюнг отмечает: “Для Иисуса характерно, что таким образом любовь становится критерием благочестия и всего поведения человека”.

Так как Великая заповедь включает в себя любовь к Богу и любовь к ближнему – “возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь;  вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки” (Матф. 22:35-40), они находятся в неразрывном единстве, невозможно противопоставлять эти два понятия друг другу. Прежде чем мы приближаемся к трапезе Господней, Писание говорит нам, что мы должны сначала пойти и примириться со своим братом или сестрой, а затем прийти и предложить свой дар (Матф. 5:23-24). Богу нужен не культ, а люди.

Благодаря таинственному пребыванию Христа в христианине, каждая встреча с братом или сестрой – это реальная встреча с воскресшим Господом, возможность творчески ответить на Евангелие и обретать зрелость в мудрости нежности. Нам было дано время, чтобы наша любовь могла возрастать, а успешность нашей жизни будет измеряться тем, насколько нежно и чутко мы любили других. Невозможно избежать логики Евангелия, которая гласит, что все наши мысли, слова и дела по отношению к другим – это наше настоящее отношение к Самому Христу.

Разве это не правда, что каждый из нас живет в своем собственном мире – мире своего разума? Какой это может быть плотно населенный мир! И какой недобрый! Как часто мы предвзяты, холодны, высокомерны, неумолимы и готовы осуждать. С какой готовностью мы сталкиваем Иисуса Христа с Его Судилища и усаживаемся там, чтобы выносить приговоры другим (хотя у нас нет ни знания, ни полномочий, чтобы кого-либо судить).

Ни один из нас никогда не видел мотивов другого человека. И раз мы не знаем, мы не можем сделать что-то другое, кроме как предполагать, что было мотивом действий другого человека. Именно по этой веской и убедительной причине нам сказано не судить. “Не судите, да не судимы будете” (Матф. 7:1). Но если мы достаточно опрометчивы, чтобы судить другого, нам будет полезно помнить, что “каким судом судите, [таким] будете судимы; и какою мерою мерите, [такою] и вам будут мерить” (Матф. 7:2-3).

И все же мы так склонны осуждать. Но нет ничего более напоминающего правду, чем ложь. Вот почему мы так легко верим внешности, сплетням и лжи. Поэтому хотя мы и испытываем желание осуждать, у нас нет необходимых инструментов, чтобы делать это справедливо.

Разве вы не знаете, что деву Марию осуждали? Неужели вы думаете, что жители Назарета не думали о том, что они знают настоящую природу отношений между Иосифом и Марией? Пятнадцатилетняя девушка, встречающаяся с пожилым человеком, еще незамужняя, но уже беременная: ведь все было так очевидно? Разве кто-нибудь увидел таинственный Божий замысел? Разве кто-нибудь признал, что Мария согласилась выносить и родить Христа в мир после того, как ее осенил Дух Святой?

В Евангелии от Луки достаточно доказательств тому, что раскаявшаяся женщина, умывшая ноги Иисуса в доме фарисея Симона, подверглась осуждению. Мужчины за столом сказали: “если бы Он был пророк, то знал бы, кто и какая женщина прикасается к Нему, ибо она грешница” (Лука 7:39). По слухам или из личного опыта они знали, что она была женщиной легкого поведения. Как языки этих религиозных людей осуждали ее! Но разве кто-нибудь из них увидел в ней пустоту – пустоту, которая ждала быть заполненной любовью Иисуса Христа? Люди, осуждавшие эту раскаявшуюся женщину, судили одного из самых дорогих друзей, которые когда-либо были у Господа.

Во францисканской традиции история о Маргарите Кортонской очень похожа на эту женщину из Писания. Маргарита была очень модной женщиной. В течение многих лет она жила с мужчиной вне брачных отношений, и у нее родился внебрачный ребенок. Женщины Кортоны плевали на улицу, когда Маргарита приходила в город. Но когда она встретилась с милосердной любовью любящего Господа, она стала тем, кем я никогда не стану – канонизированной святой, одной из самых пылких возлюбленных Бога в истории христианства.

Суть очень проста: большую часть времени (из-за того, что мы не можем видеть мотивы) мы ошибаемся в своих суждениях относительно других. Трагедия состоит в том, что наше внимание сосредоточено на том, кем люди не являются, вместо того, чтобы видеть то, кем они являются и кем они могут стать. Как ответил Питер ванн Бримен в книге Бог, который не отпускает: “Нам нужна огромная дисциплина, чтобы избавиться от своих стереотипов, своих выгод и ожиданий, что мы видим другого таким, какой он есть на самом деле”. Опрометчивое суждение - враг нежности и сострадания; Господь Иисус сильно осуждал его как враждебное явление для образа жизни Царства.

Бог наделил Своих детей необычайной властью через дар речи. Какую власть мы имеем в своих словах, чтобы благословлять или проклинать, поддерживать или отвергать, почитать или поносить Бога!

История о Захарии Вернере, которую я прочел в книге Дороти Гис МакГи Меттерних и герцогиня, показывает яркий пример об удивительной власти сказанного слова. Поэт-романтик Вернер, ставший священников, заполнил церкви Вены в 1809 году своими пламенными проповедями о плотском грехе. Однажды в воскресенье он говорил в огромной общине конгрегации проповедь о “небольшом куске плоти, самой опасной части тела человека”. Джентльмены побледнели, леди покраснели, когда он продолжил описывать ужасные последствия его неправильного использования, и его проникновенные глаза метали искры, в то время как он продолжал в подробностях описывать это.

К концу проповеди Вернер облокотился на кафедру, чтобы выкрикнуть своим слушателям: “Хотите, я скажу вам, как называется этот крошечный кусок плоти?” В аудитории была гробовая тишина. Дамы достали из своих сумочек успокоительное. Он перегнулся через кафедру, и его голос повысился до хриплого крика: “Показать вам этот крошечный кусок плоти?” Ужасающая тишина! Не было слышно ни шепота, ни шелеста молитвенников. Голос Вернера понизился, и на его лице появилась улыбка. “Леди и джентльмены, вот источник наших грехов!” И он высунул свой язык.

Возможно, Иисус, живущий в наименьшем из братьев, испытывает более мучительную боль от наших слов, чем от римских солдат на Голгофе. Как мы заставляем Его съеживаться от тех слов, которые мы говорим, делая Его мишенью для насмешек и причиняя вред своими словами и действиями тем, кого Он любит.

Когда Иисус сказал, что Он был голоден, жаждал и был наг в окружающих нас людях, Он имел в виду нечто большее, чем просто телесные потребности. Нас окружают люди, которые голодны, жаждут и наги в своих душах, и они приходят к нам с жаждой быть понятыми, они голодны по ободрению, они наги в одиночестве и хотят быть покрытыми одеждами нашей искренней нежности. Я сожалею о тех многочисленных случаях, когда я отказывался оказывать им такую помощь. Поглощенный своим эгоизмом, я часто был недоступен для их надежд, страхов, радостей, стремлений и разочарований.

По мере того, как идет время, я становлюсь все более нетерпеливым и двигаюсь в более поспешном темпе. Самозванец, злой подражатель моего истинного я, снова появился под маской важничающей персоны, которой нужно выполнить срочную миссию и построить империю. У других может быть свободное время, чтобы участвовать в светских беседах и болтовне. Однако я руковожу процессом, и моя единственная цель – как можно скорее добраться до финиша. Нетерпимость к серьезным промахам других не только справедлива, но и полезна. Вы можете спросить: “Почему?” Потому что некомпетентность других отражается на моем авторитете!

Хотя его не существует в действительности, самозванец часто преуспевает в том, чтобы свить гнездо в моем сознании. Он впечатлен своей почетной докторской степенью; он олицетворяет восхищение людей, которые хорошо обо мне думают; он – сумма всех моих успехов в служении, составляющих основу моей личности. Когда я прихожу с этим ложным я в молитве, Бог не благословляет то, что не существует. Если я собираюсь с волей, чтобы оставаться в покое, мое истинное я шепчет мне: “Все, что имеет значение сегодня – это терпение, доброта, нежность и сострадание”.

Дитрих Бонхеффер, написавший книгу о жизни в общине во время правления нацистов, Жизнь вместе, сказал прямо:

Никто не должен считать ниже своего достоинства выполнение даже самой пустяковой услуги. Тот, кто жалеет времени для оказания помощи в незначительных вопросах, обычно придает слишком много значения своей карьере. Мы должны быть готовы к тому, Бог может прервать наши собственные дела… Довольно странно, что христиане и даже священнослужители часто считают свою работу настолько важной и неотложной, что не желают ни на что отвлекаться. Они думают, что тем самым служат Богу, но в действительности они пренебрегают Божьим “кривым, но прямым путем” (Готфрид Арнольд). Однако самодисциплина смирения отчасти проявляется в том, чтобы не жалеть сил, если можно оказать кому-то услугу, и в том, чтобы не считать, будто можно самим определять распорядок нашей жизни. Мы должны предоставить это Богу.

Смирение и братская любовь – это духовные супруги. Когда мы примиряемся со своей сокрушенностью и заботимся о своих ранах с нежностью и состраданием, “ближний” перестает быть незваным гостем, но становится таким же страдальцем.

Фактически невозможно не заметить напряжение в голосе Иисуса, когда Он говорит: “Не всякий, говорящий Мне: 'Господи! Господи!', войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного” (Матф. 7:21). Так как у нас совсем мало доказательств, что Иисус проводил много времени в церкви, и много доказательств, что Он ходил и благотворил людям; и так как сострадание – это не просто чувство жалости по отношению к другим людям или кивание головой “да, да” во время чтения газеты, в то время как кто-то стоит перед нами и пытается излить нам свое сердце (пользуясь образом монахини-бенедиктинки и писательницы Джоан Читтистер), мы можем вполне уверенно сказать, что воля Отца состоит в том, чтобы мы каждый день любили других делом, как это делал Иисус.

Проявляю ли я любовь каждый день? Я задал себе этот трудный вопрос во время недавнего пребывания в одиночестве. Поездки по всей стране для проповеди Евангелия, написание книг о духовной жизни – это служение, привлекающее внимание других людей и изобилующее присущими ему рисками. В признании другими людьми есть одобрение, взрыв аплодисментов. И все же, столкнувшись с такой ситуацией во время уединения, мне пришлось спросить себя: совпадают ли слова, которые я использую, чтобы описать жизнь в Духе, с реальностью моего ежедневного ученичества? Не стал ли я чересчур самодовольным в том, что я отдаю, потому что это скрывает то, что я удерживаю? Не убедил ли я себя в том, что написание книг о нежности автоматически преобразит мое скупое сердце? И, говоря откровенно, проявляю ли я любовь каждый день?

После некоторого исследования своих мотивов и честного разговора с моим духовным наставником, я пришел к выводу, что это так. Я действительно каждый день стараюсь проявлять к людям любовь.

Однако существует огромная проблема: я поделил человеческое сообщество на определенные категории. Есть несколько человек, которых я люблю, определенное число людей, которые мне нравятся, и множество людей, о которых я редко думаю, проявляю мало инициативы в общении с ними и не выражаю какое-либо беспокойство о них. Но свидетельства из Евангелия от Матфея и Луки аннулируют любую дискриминацию. “Если все, что вы делаете – это любите тех, кто достоин любви, стоит ли вам ожидать награду? Это может сделать любой. Если вы здороваетесь с тем, кто приветствует вас, стоит ли вам ожидать медаль? Любой заурядный грешник может справиться с этим” (Матф. 5:46-47, перевод “Послание”). Любой из нас может любить того, кто нам симпатичен или с кем нас связывают общие интересы. Мне очень легко обращаться к людям, которые одобряют меня и помогают мне хорошо себя чувствовать. То же самое делали презренные сборщики налогов, считавшиеся предателями в еврейской общине.

Однажды в сочельник Рождества я работал со спасательной командой в районе Бауэри в Нью-Йорке, отыскивая на улицах пьяниц. В одном грязном переулке зловоние от одного алкоголика было таким мерзким, что я попросил своего партнера, социального работника, бывшего агностиком, заняться этим человеком без моей помощи. “Без проблем” - ответил он. Шепча добрые слова утешения, он мягко перенес пьяницу в фургон. Я решил не торопиться и не рассказывать своему напарнику о силе Святого Духа в своей жизни и о том, как нужно видеть Христа в самых слабых и бедных.

Мы не говорим здесь о каком-то незначительном вопросе. Любовь к другим лежит в основе нравственной христианской революции. Лакмусовый тест для нашей любви к Богу – это любовь к ближнему. В книге Божественный Заговор, о которой Ричард Фостер сказал, что искал ее всю жизнь, Даллас Уиллард пишет: “Положительная характеристика отношений в Царстве – это любовь агапе… Иисус призывает нас к Себе, чтобы передать Себя нам. Он не призывает нас делать то, что делал Он, но быть тем, кем Он был, - пропитанными любовью. Тогда исполнение того, о чем Он говорил и что делал, станет естественным выражением того, кем мы являемся в Нем”.

Во время своей последний беседы с учениками Иисус говорит: “Я даю вам новую заповедь: любите друг друга. Так же, как Я любил вас, вы любите друг друга. Вот как все узнают, что вы – Мои ученики: когда они увидят ту любовь, которую вы проявляете друг к другу” (Иоанн 13:34-35, перевод “Послание”).

Самый точный тест на нашу веру – это то, как мы каждый день относимся друг к другу. Когда превосходство любви уступает место правильности доктрин и каноничности вероучения, прохладная вежливость и вежливое безразличие маскируются под любовь в среде богословов, толкователей Библии и семинаристов. Когда полный контроль и суровая дисциплина подделываются под любовь внутри семьи и поместной общины, мы взращиваем вышколенных трусов, а не христианских личностей.

Во время Второй мировой войны американский морской пехотинец, тяжело раненный на острове Сайпан, лежал, истекая кровью. Военно-морской санитар поспешил ему на помощь. Рискуя своей собственной жизнью, санитар проявил себя как истинный добрый самарянин, возливая елей и вино на раны своего истекающего кровью брата.

Мало сказать, что этот морской пехотинец не выразил ни благодарности, ни признательности. Он начал выяснять, почему санитару понадобилось так много времени, чтобы добраться до него. Когда сражение утихло, командир полка, наблюдавший за этой сценой из безопасного бункера, подошел к санитару и сказал: “Сынок, я не стал бы этого делать и за миллион долларов!”

Великолепный ответ санитара: “За миллион долларов и я бы не стал”.

Он хорошо усвоил свой урок. Может быть, он не знал, что то, что он делал для неизвестного солдата, он делал для Иисуса Христа. Что действительно имеет значение – так это то, что он действовал. Поступок был совершен. “Мои братья, что хорошего в том, чтобы исповедовать веру, но не проявлять ее на деле?” – спрашивает Иаков. “Такая вера не имеет никакой силы, чтобы кого-то спасти, не так ли? Если у брата или сестры нет одежды или еды на день, а вы говорите им: ‘До встречи! Удачи тебе! Грейся и питайся’, но не помогут удовлетворить их нужды, то что в этом хорошего? То же самое и с верой, которая ничего не делает на практике. Она совершенно безжизненна” (Иаков 2:14-17, перевод “Послание”).

Если мы столько же серьезны в вопросе возрастания в нежности, как и Франциск Ассизский, то нам стоит снять его молитву о мире со своей стены и повесить ее в своем сердце, сделав ее мудростью, по которой мы поступаем и живем:

Дай мне, Господи, быть орудием Твоего мира,
чтобы я приносил любовь ненавидящим,
прощение - обижающим,
примирение - враждующим,
веру - сомневающимся,
надежду - отчаявшимся,
радость - скорбящим,
чтобы я приносил свет во тьму.
Дай мне, Господи, утешать, а не ждать утешения,
понимать, а не ждать понимания,
любить, а не ждать любви,
ибо, кто дает, тот обретает,
кто о себе забывает - находит себя,
кто прощает - будет прощен,
кто умирает - воскресает для жизни вечной.

четверг, 12 февраля 2015 г.

Мудрость нежности. Глава 2. Кольцо истины

Нам была дарована благодать и красота благодаря бесповоротному Божьему прощению, Его безграничному терпению и Его нежной любви. Мы обрели исцеление и целостность с помощью Его нежного Духа, обитающего внутри нас. Нам была дана сила жить жизнью радости и удивления, будучи плененными обетованием о Его Царстве, которое мы не заслуживаем. Все, что у нас есть и кем мы являемся, исходит из Его божественной благости и доброты.

Какую реакцию ждет от нас Отец в ответ на Его неустанную нежность? Личный опыт подсказывает нам, что в духовной жизни существуют иллюзии и самообман. Что определяет истинность и ставит печать подлинности на то, как христианин реагирует на любовь Аввы, давая ему твердую уверенность, что он не обманывается?

Ответ на этот вопрос - четкий и однозначный. Говоря сначала через Своего возлюбленного Сына, Авва говорит:

“Придите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира! Почему Я провозглашаю вас благословенными и наследниками Царства? Потому что когда Мой Сын был голоден, вы накормили Его. Он жаждал, и вы напоили Его. Он был странником, и вы приняли Его. Был наг, и вы одели Его. Был болен, и вы посетили Его, в темнице был, и вы пришли к Нему. Тогда праведники спросят: Авва, когда мы видели Твоего возлюбленного Сына голодным и накормили Его? Или жаждущим, и напоили? Когда мы видели Его странником и приняли Его к себе в дом? Или нагим, и одели? Когда мы видели Его больным, или в темнице, и пришли к Нему? Я отвечу им: Истинно говорю вам, так как вы сделали это одному из братьев Его меньших, то сделали Моему единородному Сыну”. [Здесь я взял слова Иисуса из Евангелия от Матфея 25:34-40 и переписал их так, чтобы они исходили от Отца. Основное значение этого отрывка остается тем же самым.] 

Молиться Авве в Духе – значит уподоблять свою внутреннюю жизнь Иисусу и становиться сыном или дочерью в Сыне (filii in Filio – лат. ‘сыновьями в Сыне’, примеч. переводчика ). “А как вы - сыны, то Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопиющего: 'Авва, Отче!'” (Гал. 4:6). Имея в сердце Духа, мы имеем живой опыт веры, а живая вера, согласно Павлу, “действует любовью” (Гал. 5:6).

Преувеличение и гиперболизация не являются здесь опасностью. Любовь – это ось нравственной христианской революции и единственный признак, по которому узнают истинного ученика (Иоанн 13:35). Опасность прячется в наших скрытых попытках минимизировать, рационализировать или оправдывать свою сдержанность в этом отношении.

Реакция, которую от нас ожидает Отец в ответ на Его расточительную щедрость, и признак того, что мы живем в мудрости нежности, состоит в том, что мы любим, почитаем, служим и благоговеем перед Его единственным Сыном, когда Он проявляет Себя в одном из братьев Своих меньших. “Слово же, которое вы слышите, не есть Мое, но пославшего Меня Отца” – говорит нам Иисус (Иоанн 14:24). Готовность жить для других является более точной мерой нашей любви к Иисусу, чем экстаз в молитве. Как выразился Томас Мертон: “Без любви и сострадания к другим наша любовь к Христу – всего лишь выдумка”.

Когда я больше не живу для себя, я могу быть открытым для Бога и своего ближнего, которого Бог принимает точно так же, как и меня.

На вопрос о том, кто является моим ближним, мы находим ответ в притче Иисуса о добром самарянине (Лука 10:29-37). Интересно, что от нас не ожидают и не требуют полного осознания присутствия Иисуса в одном из “наименьших братьев”. Самарянин помогает человеку, на которого напали, не вдаваясь в религиозные вопросы. Он сосредотачивается на нужде человека, не спрашивая его о состоянии его молитвенной жизни.  

“Господь, когда мы видели Тебя голодным и накормили Тебя?” Те, кого провозгласят благословенными на Страшном Суде, не будут помнить о том, что они встречали Иисуса в тех, кого они накормили, приютили и утешили. Они не будут помнить, потому что в те моменты, когда появлялась насущная нужда, они забывали о себе. В этой бескорыстной свободе они отвечали на нужду другого человека, не стремясь произвести на кого-то впечатление, стать заметными, и не волновались о том, чтобы получить награды за свое поведение. На Страшном Суде они удивятся, когда узнают, что подвыпивший старик с заплетающимся языком, шаркающий по своему ветхому дому и бормочущий о лекарстве, которое ему нужно купить в аптеке, был Учителем. Мы ощущаем чувство освобождения, когда понимаем, что не обязаны признавать Иисуса в наименьшем брате или сестре или проявлять качества характера Христа по отношению к оборванцу, стучащему в вашу дверь. Но одновременно это накладывает на нас обязательство. Горизонты христианской заботы расширяются и выходят за пределы нравственных и порядочных людей, потенциальных новообращенных и добродушных недотеп.

Ответ на вопрос, кто мой ближний, погружает нас в драму жизни Иисуса. Путь нежности – это не хроническая правильность, не слезливая сентиментальность и не усыпляющая духовность для придурковатых людей. Духовная жизнь не является теорией. Духовная жизнь и хождение по пути нежности призывает нас к радикальному преобразованию, отречению от жесткого морального кодекса и к жизни в смиренном служении другим.

Однако, это не является типичной иллюстрацией духовной жизни. В своей известной работе Быть христианином Ганс Кюнг пишет:  

Было абсолютно непростительно не то, что Он [Иисус] заботился о больных, калеках, прокаженных, одержимых… и даже не то, что он вставал на сторону бедных, незначительных людей. Реальная проблема заключалась в том, что он связывался с моральными неудачниками, с очевидно неблагочестивыми и аморальными людьми: с морально и политически небезупречными людьми, с некоторыми настолько спорными, двойственными, потерянными, безнадежными личностями, которые существуют на краю любого общества как неискоренимое зло. Это было истинным соблазном. Следовало ли заходить настолько далеко? Такое практическое поведение действительно очень сильно отличается от общего религиозного поведения.
 Здесь однозначно потрясаются основы религии: предатели, обманщики и прелюбодеи входят в Царство раньше, чем уважаемые верующие. Безнравственного блудного сына любят так же сильно, как и его трудолюбивого брата, который никогда не резвился в борделях. Еретик-самарянин предстает как образец священников-левитов. И в конце все они получают одинаковую награду. Справедливость кажется перевернутой с ног на голову. Что за сумасшедшая справедливость, которая фактически уничтожает все освященные стандарты и в переоценке всех приоритетов делает первых последними, а последних — первыми!
 Что за наивная любовь, которая не делает никакого различия между порядочными и непорядочными профессиями?

Опасное учение, которое сводит Евангелие к обломкам истины в море бреда! Если бы фундаментальным учением христианства было то, что Бог немного чудаковат, то, как написал Э. Э. Каммингс написал: “Будь проклято все, кроме цирка!” Если Бог, явленный в Иисусе, предпочитает вести себя так глупо, кто будет к Нему серьезно относиться? Если Иисус прощает всех без разбора и велит нам делать то же самое, то жизнь – это сказка, рассказанная идиотом, и в нее трудно поверить. Если Царство доступно каждому встречному и поперечному, то праведность несостоятельна, человеческая справедливость искажена, а самые начала религии перевернуты с ног на голову.

Именно такие обвинения бросало Иисусу из Назарета множество евреев. Называя его “еретиком” и “богохульником”, циники, скептики, и пессимисты — весь разумный народ — одержали верх. (Как блаженны здравомыслящие, ибо они узрят самый кончик своего носа!)

В противовес всем канонам благоразумия и рассудительности Иисус провозгласил начало новой эры, вторжение более высокой справедливости, поражающий воображение манифест о том, что Он пришел призвать грешников. Еще более тревожным является то, что Он утверждал, что грешник будет принят еще до того, как проявит какое-либо раскаяние. Сначала приходит благодать (дарованная нежность), а затем приходит решение пойти в новом направлении.

Неистовая милость Иисуса производит свою работу, защищая моральных неудачников от жестокого позора и унижения от религиозных бюрократов, которые отделили духовность от религии, сердце от разума, а благодать от природы. Настоящие грешники, заслуживающие строгого наказания, беспричинно прощены; им нужно только принять уже дарованную нежность. Прощение уже было даровано; им только нужна мудрость, чтобы принять его и покаяться. Это оборванцы, нищие духом, которых Иисус назвал благословенными. Они знают, как принять дар. “Придите, все измотанные, сбитые с толку, озадаченные, заблудившиеся, потрепанные, покрытые шрамами, напуганные, подавленные и угнетенные, и Я просвещу ваш разум мудростью и наполню ваше сердце нежностью, которую Я принял от Своего Отца”. Это безусловное прощение. Грешнику нужно только уверенно жить в мудрости нежности.

“Таким образом, благодать предшествует закону”  пишет Кюнг. “Или лучше: есть закон благодати. Только таким образом доступна более высокая праведность. Она начинается с безусловного прощения: единственное условие – это доверие, вдохновленное верой, или доверяющая вера; единственное следствие – великодушное дарование прощения другим. Тот, кому дарована жизнь и кому было многое прощено, не должен отказывать другим в прощении более мелких проступков”.

Главная причина, по которой мы должны прощать, а не осуждать, состоит в том, что Сам Бог не осуждает, а прощает. Так как Он добровольно принял решение ставить нежность выше закона, у нас есть власть делать то же самое. В образах притч Бог предстает как отец, бегущий навстречу блудному сыну; неимоверно щедрый земледелец, заплативший пришедшим в последний час работникам столько же, сколько и тем, кто трудился весь день; судья, слышащий мольбу назойливой вдовы. В человеке Иисусе невидимый Бог становится видимым и слышимым. И мы видим Его как Бога, Чье “нежное сострадание посетило нас свыше, чтобы просветить сидящих во тьме и тени смертной, направить ноги наши на путь мира” (Лука 1:78-79). Пророк Иисус учил в силе Духа, что христианское прощение и даяние должны копировать Божье прощение и даяние. Принятие является полным – без рассмотрения прошлого, без особых условий – чтобы освобожденный грешник мог снова жить, принимать, прощать и любить себя.

Как христиане, живущие в Духе, мы призваны делиться Божьей нежностью. Границы нашего сострадания должны простираться дальше тех, кто выбирает наш образ жизни, одобряет нашу жизнь или помогает нам хорошо себя чувствовать. Обвинения в высокомерии, направленные против нас, должны отклоняться из-за отсутствия доказательств. Мир и примирение для всех без исключения – даже для тех, кто нравственно пал – это радикальный образ жизни христиан, живущих в мудрости принятой нежности. Нас могут называть друзьями мытарей и грешников, но только потому, что это так и есть (или мы должны стать такими). Мы понимаем, что находимся в компании довольно благородных людей, этих грешников; на самом деле, мы находимся в компании Самого Иисуса. Согласно Евангелию, именно несдержанная нежность и безграничное сострадание должны характеризовать наши отношения с Отцом и отражать то, что мы принадлежим к ордену По-настоящему Настоящих.

В этом утверждении находится кольцо истины. Как Иисус, оно погружает нас глубже в переживание любви Аввы. 

понедельник, 9 февраля 2015 г.

Мудрость нежности. Глава 1

Любое преобразование в качестве жизни человека должно брать свое начало в преобразовании его видения действительности. Христианин принимает Божье Слово как основное видение действительности. Личность и учение Иисуса формируют наше понимание Бога, мира, других людей и себя. Это формирование оказывает важное влияние на образ жизни христианина. 

Простой пример: если мы принимаем откровение Иисуса о том, что Бог является Отцом, что есть “один Бог и Отец всех, Который над всеми, и через всех, и во всех нас” (Ефес. 4:6), то мы делаем утверждение не только о Боге, но и о себе. Сказать “Авва, Отче” в Духе – значит сказать, что мы – дети. Это значит признать, что другие люди – наши братья и сестры в человеческом роду. Это понимание влияет на наш образ жизни, потому что оно подразумевает принятие других и ответственность за других: мы прилагаем все усилия, чтобы дать членам семьи все, что им нужно. Эти семейные отношения нужно воспринимать буквально, потому что они состоят из крови и плоти в союзе Святого Духа. Истинное христианское сообщество – это осуществление и воплощение в жизнь слов “Отче наш, Сущий на небесах”.

Автор Э. В. Тозер видит связь между нашим восприятием Бога и нашим пониманием человечества как крайне важную. Он пишет:

“То, что приходит нам на ум, когда мы думаем о Боге, является самой важной чертой, характеризующей нас самих …. Если бы мы могли получить от какого-нибудь человека полный ответ на вопрос “Что приходит вам на ум, когда вы думаете о Боге?”, мы бы могли с точностью определить духовное будущее этого человека. Если бы мы могли точно узнать, что думают о Боге наши самые влиятельные религиозные лидеры, мы бы смогли более-менее точно определить, где церковь будет находиться завтра”. 

Сформированные и наученные из Слова Божьего, святые и мистики на протяжении многих веков поют один и тот же припев: Бог не может не любить нас. Без вечного, внутреннего проявления любви Бог перестал бы быть Богом. Когда мы погружены в эгоизм, равнодушны к бедным, мучимы похотью, предаемся жалости к себе и подавлены депрессией, Божья любовь продолжает нести нас. Согласно Иоанну, сущность нашей веры находится в доверии Божьей любви (1 Иоанна 4:16). Спасение происходит в тот момент, кода мы безоговорочно принимаем то, что Г. К. Честертон назвал “страстной любовью Бога”. Жизнь Иисуса в проповеди, учении и исцелении, а также Его смерть и воскресение являются высшими проявлениями любви, бросающей вызов человеческому пониманию.

Независимо от того, было ли ваше детство идеальным или с вами плохо обращались, остается важный вопрос: воспринимаете ли вы себя как того, кого очень любит Бог? Человеческая любовь, которую испытывают в счастливой семье, какой бы щедрой и сильной она ни была, даже издалека не сравнима с божественной любовью, а полное отсутствие человеческих теплых чувств не является непреодолимым препятствием тому, чтобы быть “захваченным силой большой привязанности”. И те, кого сильно любили, и те, кто не знал ничего кроме презрения  в своей семье, нуждаются в непреклонной благодати, чтобы совершить прыжок веры в руки любви. Поэтому никто не исключен из этого.

Но как насчет Божьего правосудия? Писание недвусмысленно говорит нам, что Бог – и судья, и любящий. Являются ли эти два понятия диаметрально противоположными? Разве не должно – не обязано – одно преобладать над другим? Тереза из Лизье, которую считают богословом церкви из-за истинности и глубины ее анализа духовной жизни, записала следующие слова: “Я уповаю на Божье правосудие столь же, сколь и на Его милосердие. Именно потому что Он справедлив, Он сострадателен и полон нежности”. Она продолжает: “ибо Он знает нашу слабость. Он помнит, что мы – прах. Как отец милует своих сынов, так и Господь сострадает нам. Я не понимаю те души, которые боятся такого нежного Друга… Какая радость думать, что Бог справедлив, что Он принимает во внимание наши слабости, что Он прекрасно знает хрупкость нашей натуры”.

Идея написать эту книгу созревала у меня в течение длительного периода тишины и уединения, который я провел в Аллеганских горах в западной Пенсильвании. Мое уединение началось с нескольких дней физической усталости, духовной сухости, скуки и размытого ощущения чувства вины за то, что я, возможно, использую служение для того, чтобы удовлетворить свою жажду в одобрении и признании. Поздним вечером пятого дня я заставил себя пойти в часовню, чтобы вытерпеть еще один час Великого Пристального Взгляда: размышлений. Когда я устроился на стуле с прямой спинкой, колокол пробил четыре раза. Через тринадцать часов я поднялся со стула и вышел из часовни с одной фразой, звучащей в моей голове и отдающейся эхом в моем сердце: “Живи в мудрости принятой нежности”.

Повторюсь, что каждое преобразование в качестве жизни христианина должно брать свое начало в его видении действительности.

Тринадцать часов тишины и одиночества радикально изменили мое восприятие всего.

Если мне дана благодать понимать своим разумом и принимать сердцем, что природа Божьей сущности – это сострадание, то тогда Бога лучше всего характеризует нежное сердце. Ежедневно церковь во всем мире взывает в утренней хвале: “по благоутробному милосердию (в англ. переводе - нежному состраданию, примеч. переводчика) Бога нашего, которым посетил нас Восток свыше, просветить сидящих во тьме и тени смертной, направить ноги наши на путь мира” (Лука 1:78-79, курсив автора).

Обращаясь к Богу как к нежному сердцу, мы начинаем понимать Святого Духа как союз нежности между Отцом и Сыном. Таким образом, нежный Дух, обитающий внутри нас – это самое глубокое выражение нежности. В действительности, христианин, исполненный Святого Духа – это тот, чье сердце преисполнено нежностью, и это проявляется в полном исцелении нашей боли посредством Его прихода к нам.

В чем заключается истинное значение нежности? Здесь нужно быть осторожными: мы извращаем наше восприятие действительности, идеализируя это понятие. Когда такое происходит, душа отравляется романтическими эмоциями и нежность превращается в слащавую сентиментальность.

Ноа Уэбстер определяет нежность как чувствительность к эмоциям и чувствам других. Халиль Джебран в своей работе Иисус из Назарета говорит: “Сострадание [Иисуса] было нежностью по отношению к страдающим и дружбой по отношению к одиноким”. С библейской точки зрения нежность – это то, что следует за тем, когда кто-то открывает вам вашу внутреннюю красоту, когда вы обнаруживаете, что являетесь возлюбленным, когда вы ощущаете, что вы глубоко и искренне кому-то нравитесь. Если вы даете мне понять, что я вам действительно нравлюсь, а не просто то, что вы любите меня как брата во Христе, что вы души во мне не чаете (и продолжали бы ко мне так относиться даже если я бы не написал ни одного предложения), тогда вы даете мне возможность нравиться самому себе. Ваш доброжелательный взгляд изгоняет мои страхи, а мои защитные механизмы (такие как изоляция, хвастовство знакомством с известными людьми и создание впечатления, что у меня все прекрасно) исчезают в моем невнимании к ним. Ваше тепло лишает силы мое презрение к себе и дает мне возможность ценить себя. Я снимаю с себя маску напускной набожности, перестаю корчить из себя Мать Терезу и прекращаю говорить с ханжескими нотками в своем голосе. Я начинаю улыбаться своим недостаткам и осмеливаюсь стать более открытым, искренним, уязвимым и ласковым с вами, чем я мог бы когда-нибудь мечтать, если бы я думал, что не нравлюсь вам. Проще говоря, я становлюсь нежным.

Несколько лет назад Эдвард Фаррелл из Детройта поехал в свой двухнедельный летний отпуск в Ирландию, чтобы отпраздновать восьмидесятый день рождения своего любимого дяди. Утром в день рождения Эд и его дядя встали на рассвете, оделись в тишине и вышли на прогулку вдоль берега озера Килларни. Как только солнце встало, дядя повернулся и уставился на поднимающийся огненный шар. Эд стоял рядом с ним в течении двадцати минут, ни говоря ни слова. Затем дядя сорвался с места и, подпрыгивая, пошел по берегу озера с сияющей улыбкой на лице.  

Догнав его, Эд сказал: “Дядя Шимус, ты выглядишь очень счастливым. Не хочешь ли сказать мне почему?”

“Да, парень” – сказал старик со слезами, текущими по его лицу. “Видишь ли, Отец души во мне не чает. Ах, мой Отец души во мне не чает”.

Ясно, что Шимус утвердительно ответил на вопрос, заданный во введении: “Верю ли я всем сердцем, что нравлюсь Богу?” (Не то, что любит ли Он меня, потому что, как вы помните, Бог любит, ведь такова Его природа). Если вы тоже можете искренне ответить: “О, да, Отец души во мне не чает”, то приходит расслабленность и спокойствие, сострадательное отношение к себе в своей сокрушенности, проливающее свет на значение нежности.

Можно ли этими словами описать то, что произошло с Иисусом в начале Его служения? Как пишет Лука: “Когда же крестился весь народ, и Иисус, крестившись, молился: отверзлось небо, и Дух Святый нисшел на Него в телесном виде, как голубь, и был глас с небес, глаголющий: Ты Сын Мой Возлюбленный; в Тебе Мое благоволение!” (Лука 3:21-22).

В один из самых драматических моментов в истории спасения Авва подтвердил уникальный статус Своего единородного Сына как Возлюбленного. Для Иисуса этот небесный голос одобрял тридцать лет роста и поисков в Назарете. Он обозначил Его глубинную сущность: Сын, Слуга и Возлюбленный. Благоволение Аввы пребывало на Иисусе как ни на ком другом в этих словах, бесповоротно обозначив Его личность и миссию. Смеем ли мы предположить, что Иисус ощущал в глубине Своей души, как сильно Он нравился Своему Отцу? Что Авва открыл Ему Его внутреннюю красоту? Открыл ли Человек, Который был во всем подобен нам, кроме неблагодарности, Свою собственную истину в свете любящего взгляда Отца? По мере того, как Иисус возрастал в мудрости, возрасте и благодати, Его крещение в реке Иордан отметило решающий момент в Его понимании Себя.

Давайте не упускать из виду этническое происхождение Иисуса. Иисус из Назарета был евреем: Он вырос и был воспитан в еврейской культуре. Он был потомком Давида. Как всякий набожный иудей Он молился молитвой Шема Исраэль каждое утро и каждый вечер: “Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть; и люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею и всеми силами твоими” (Втор. 6:4-5). Тора, храм и синагога сформировали внутреннюю жизнь Иисуса наряду с великими праздниками — Песахом, Шавуотом, Суккотом, Рош-а-шана, Йом-Киппур — и множеством иудейских молитв.

И все же настал момент в религиозном развитии Иисуса, когда Он больше не мог обращаться к Богу так, как это обычно делали иудеи – Адонай, Элохим, Эль-Шаддай, Яхве – но Он хотел звать Его Аввой, именем, которое подразумевает нежность. С того момента для Иисуса и Его последователей  у Бога появилось новое имя. Его звали Авва, потому что Он защищает, заботится, понимает, прощает и печется о Своих детях. Поклонение больше не состояло только в прикрытии глаз и лица своими руками, но в подчинении себя в безграничном доверии сильным и нежным рукам Того, Кто навсегда стал “Папой”.

В своей знаменательной работе Быть христианином Ханс Кюнг пишет:

“Авва — совершенно аналогично нашему “папа” — по своему происхождению является лепетом ребенка, а в эпоху Иисуса оно также использовалось для обращения к отцу взрослых сыновей и дочерей и для выражения вежливости по отношению к пожилым людям, заслуживающим уважения. Однако использование этого совершенно не мужского, нежного [курсив мой] слова из детского языка, этого бытового выражения вежливости для обращения к Богу должно было казаться современникам Иисуса настолько непочтительным и оскорбительно фамильярным, как если бы мы сегодня обращались к Богу, используя слова “Папа” или “Папочка”.
 Для Иисуса это выражение не является непочтительным, как и доверительное обращение ребенка к своему отцу. Доверительность не исключает уважения. Почтение остается основой его понимания Бога, хотя оно не является полностью достаточным. Точно так же, как ребенок обращается к своему земному отцу, таким же образом, согласно Иисусу, нам следует обращаться к своему небесному Отцу – почтительно и послушно, однако прежде всего с уверенностью и доверием. Обращаться к Богу как к Авве – самое смелое и простое выражение этого безусловного доверия, с помощью которого мы полагаемся на Бога во всем, что является благом, и с помощью которого мы вверяем себя Ему”.

Жить в мудрости принятой нежности означает смиренно признавать ограничения рационального, научного, ограниченного разума и принимать тайну. В одной из Своих притч Иисус намекает на нежность расточительного отца в ответе своему блудному сыну. “И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его” (Лука 15:20). В удачном переводе библеиста Франка Монтелбано мы находим небольшой нюанс: “Он побежал к нему, сжал его в своих объятиях и не мог перестать целовать его; он просто не мог перестать целовать его”.

Независимо от того, какой перевод Библии вы используете, никакое слово не может выразить и никакая мысль не может вместить реальность сострадания Отца. В то время как ученые прозаично говорят о 100 триллионах галактик, мчащихся в космосе на невероятных скоростях, и о звезде Ипсилон Андромеде, находящейся в 264 триллионах миль от планеты Земля, мы не удивляемся, что нежность Аввы/Создателя невозможно измерить.

Жизнь в нежности выводит нас из дома страха. Со дня трагедии 11 сентября 2001 года мы стали больше бояться. Без нашего сознательного понимания программа этого мира – вопросы и проблемы, наполняющие выпуски новостей и газеты – стала программой христианского мира. Наше сознание как никогда ранее занимают внушающие страх вопросы о выживании. Осторожность и нежелание летать коммерческими авиарейсами, вкладывать свои капиталы, покупать дом или машину и брать на себя социальные обязательства, не имеющие отношения к ближайшему будущему, превратило беззаботных паломников в унылую труппу задумчивых Гамлетов и дрожащих прорицателей. 

Перед лицом страха и неуверенности верный остаток — это слово анавим на иврите и слово “оборванцы” в просторечии — остается представителем надежды в том, что богослов Оскар Куллман называет “жизнью заповедями блаженств”. Блеск в их глазах наводит нас на мысль, что они обладают более высоким видением.

О таком видении написано в рассказе Питера ван Бримена о журналисте, который хотел написать документальный очерк об одном гуру. Он пошел, чтобы встретиться с гуру и спросил его: “Вы действительно гений, как говорят некоторые люди?”

“Можно сказать и так” - ответил гуру с улыбкой.

“А что делает гения?” - спросил бесстрашный репортер.

“Способность видеть”.

Журналист был озадачен. Почесав затылок одной рукой и погладив живот другой, он пробормотал: “Видеть что?”

Гуру спокойно ответил: “Бабочку в гусенице, орла в яйце, святого в эгоистичном человеке, жизнь в смерти, единство в разделении, Бога в человеке и человека в Боге, а страдание как форму, в которой проявляется непостижимость самого Бога”.

Мудрость, чтобы видеть нежность Бога в действии во время испытаний и утешений, освобождает оборванца из дома страха, избавляет от волнений, забот и гнета нашего истерзанного и терзающего мира, и делает слова Иисуса победным кличем: “ Не бойся, малое стадо! ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство” (Лука 12:32).

Жить в мудрости нежности означает отпустить заботы и проблемы, перестать искать средства к достижению цели и просто быть в каждом моменте осознанности, приняв это за цель. Это значит слышать сердцем слова Павла Титу: “Когда же явилась благодать (в англ. переводе – нежность; примеч. переводчика) и человеколюбие Спасителя нашего, Бога, Он спас нас не по делам праведности, которые бы мы сотворили, а по Своей милости” (3:4-5).

Мудрость нежности позволяет нам полюбить историю нашей жизни целиком и знать, что мы были украшены и обрели благодать благодаря промыслу истории нашего прошлого. “Даже из моих грехов Бог извлек добро” - написал блаженный Августин. Все неправильные решения в прошлом, окольные пути, ошибки, падения – все, что является безвозвратно уродливым или болезненным, тает и растворяется в свете принятой нежности. Как отмечает австралийский богослов Кевин О'Ши: “Человек радуется тому, что не боится быть открытым целительному присутствию, независимо от того, каким он является или что он сделал”.

Возможно, мы ушли не так далеко от переживания Павла: “Я не уделяю внимания тому, что находится позади, но спешу к тому, что находится впереди” (Фил. 3:13, перевод с англ. – примеч. переводчика). Если бы Павел постоянно думал о том, насколько велика его вина в преследовании христиан и побивании камнями Стефана (во время которого Савл стерег одежды убийц — Деяния 8:58), то он бы сошел с ума. Если бы Павел не испытал на себе смиряющее, но живительное прикосновение божественной нежности, он скорее всего стал бы душевно больным. Никогда не были бы написаны четырнадцать посланий, царство Божье не распространилось бы по языческому миру (по крайней мере, через него), а бесчисленные верующие никогда не узнали бы тайну спасения, которую он дал нам. Павел умер бы, страдая от сознания своей вины, убитый горем. Но в глубинах его скорби воскресший Иисус нежно привел его в благодатное умиротворение

Ненависть к себе за реальные или вымышленные неудачи вызвана отцом лжи и порождает калечащее ощущение вины. Она мешает Божьему замыслу для нашей жизни, нашей личной позиции в этом мире. Когда мы презираем себя и говорим: “я - прирожденный неудачник, обманщик и лицемер”, мы презираем божественный замысел – презираем все мечты, которые Бог мог бы осуществить через нас, всю радость, которую Он ожидает от нас и всю надежду, которую Он вложил в нас.

Понимание Божьего Духа как нежности между Отцом и Сыном предполагает несложную духовность, настроенную на настоящий момент в совершенной простоте настоящего (“Я Я не уделяю внимания тому, что находится позади …”). Освободиться от вчерашних забот и не беспокоиться о завтрашних волнениях – это строгое повеление Евангелия. “Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний [сам] будет заботиться о своем: довольно для [каждого] дня своей заботы” (Матфей 6:34).

Значение настоящего момента прекрасно проиллюстрировано в дзен-буддистской истории о монахе, за которым гнался свирепый тигр. Приблизившись к крутой пропасти, монах оглянулся и увидел тигра, готового наброситься на него. В самый последний момент он увидел веревку, свисающую с края утеса и начал сползать по ней, спасаясь от лап тигра. Уф! Он посмотрел вниз и увидел большую груду острых камней. Не очень-то хорошо. Может быть, назад? Нет, тигр стоял наверху скалы с открытой пастью. Пока монах обдумывал, что ему делать дальше, две мыши начали грызть веревку.

Что делать? Монах увидел землянику, которая росла совсем близко прямо на склоне этой скалы. Он сорвал ягоду, съел ее и сказал, что это была самая лучшая земляника, которую он когда-либо пробовал.  Если бы он был занят мыслями о камнях внизу (будущим) или тигром наверху (прошлым), то он скорее всего не заметил бы землянику, которую Бог послал ему в тот момент.

Находясь в нескольких секундах от смерти, монах пировал тем, что у него было на тот конкретный момент.  Жизнь в Духе постоянно посылает нам тигров и острые камни – и землянику. Позволяем ли мы себе насладиться земляникой? Или мы тратим свое рассеянное внимание на беспокойства об опасностях прошлого и будущего?

Жизнь в мудрости принятой нежности означает принимать каждый момент как самоцель. Такой образ жизни не требует, чтобы мы старались быть по-особенному собранными, несмотря на все отвлекающие факторы в работе и жизни. Напряженные усилия, направленные на то, чтобы оставаться сосредоточенными, были обречены на провал в моей жизни: моя работа была небрежной, а я был полностью измотан. Такой образ жизни не требует попыток достичь особого состояния сознания, которое можно назвать “созерцательным”. В моем случае это привело к сонливости и вялости. Такой образ жизни не пытается сосредоточиться на Боге, “Который находится где-то там наверху”, независимый от нашего общения с Ним, и не дистанцирует нас от нормального, здорового окружения, дружбы, проектов и отношений. Он просто позволяет нам жить в доверии, искренности и сострадании.  

Переживание Божьего Духа как нежности стало для меня очевидным, хотя и довольно незаметно, на праздновании сорок пятой годовщины свадьбы одной пары. Муж и жена тихо удалились в какой-то момент праздника, и я нашел их совершенно случайно. Я не искал их и не подслушивал, когда проходил мимо беседки в саду, но я был очарован тем, что увидел. Они сидели на диванчике в этой открытой беседке, а солнечный свет падал на лицо мужа. Он пристально смотрел на свою супругу – ту женщину, о которой он знал все, что только можно было знать: ее сильные стороны и недостатки, ее периодические смены настроения и вспышки гнева, ее чувство юмора и чувство неуверенности в себе, ее ворчание и ее великодушие, те моменты, когда она уклонялась от его объятий и те, когда она кидалась ему на шею, как ребенок.

Выражение в глазах мужа передавало теплоту, нежность и то же самое сострадание, которое она проявляла к нему во время его сражений с зеленым змием. Они не сказали друг другу ни слова. Она вздохнула, а по ее щекам потекли слезы. Они обнялись.

Духовность принятой нежности приносит осознание любящего взгляда Аввы, в котором есть все те качества, которые я перечислил выше, только умноженные во много раз, и поэтому она позволяет нам оставаться наедине с Богом даже посреди самых разных занятий. Она дает нам возможность присутствовать в настоящем моменте без руководств, правил, целей и стратегий, стресса и истощения. Она просто радуется дару. И эта духовность – работа Духа, которую можно назвать “дарованной нежностью”.

Эта нежность также включает в себя невысказанную уверенность, что Иисус дарует нам благодать для следующего шага на нашем духовном пути. Шарль де Фуко, отшельник-пустынник и вдохновение для сообщества, известного как Малые Братья Иисуса, написал: “Единственная вещь, которую мы должны Богу – это никогда и ничего не бояться”. Его непоколебимое доверие Божьей любви превратилось в смиренную уверенность в том, что благодать для следующего шага в танце жизни уже готово для нас и даровано. Дети Аввы безбоязненно движутся вперед, зная, что каждый последующий шаг позаботится о себе. Дети Аввы не беспокоятся о завтрашнем дне и даже о сегодняшнем вечере.

Я удивляюсь тому, как много мне понадобилось времени, чтобы понять это, и меня ужасает, как быстро (и как часто) я забываю об этом. Когда мне был двадцать один год, я был увлечен романтическими отношениями с девушкой из Бруклина. Я ходил на мессу каждое воскресенье, соблюдал шестую заповедь (настоящее мужество) и согласился на тупиковую ситуацию с неведомым Богом. Если бы кто-то позволил себе намекнуть мне, что спустя шесть месяцев я окажусь во францисканском монастыре и буду учиться, чтобы стать священником, я бы впал в ступор, спрятался под кроватью или поймал такси, чтобы отправиться в Тимбукту.

В течение тех переходных лет я не понимал, что Божья благодать всегда предшествует Его призыву. Спустя годы я оглянулся и поразился тому, как относительно легко мы с Барбарой закончили отношения, и тому энтузиазму, с которым я уехал в монастырь, спрятанный в Аллеганских горах. Жизнь в мудрости нежности – это бесконечное приключение в доверии и зависимости.

Выступая на национальной конференции в Нотр-Даме, штат Индиана, евангелист Роберт Фрост рассказал о том, как происходил процесс его призвания к служению. Когда ему было двадцать с небольшим, он почувствовал, что Бог призывает его к служению. Однако он так сильно боялся, что его могут послать миссионером в Африку, что отчаянно сопротивлялся этому призванию. В конечном итоге духовное истощение, скука и разочарование привели его в семинарию. Через несколько лет после рукоположения он позволил себе расслабиться. Его назначили пастором. Несомненно, новое поколение служителей прекрасно справилось бы с проповедью Евангелия в Африке.

Однажды вечером он смотрел передачу о Третьем мире. Он был очарован. На следующий день он взял из публичной библиотеки четыре книги об Африке и прочитал их за несколько дней. Если бы его епископ вызвал его к себе через несколько недель и сказал: “Мы бы хотели, чтобы ты стал миссионером в Африке”, он бы ответил: “Мои чемоданы уже упакованы”.

В чем суть его истории? Бог не пошлет вас в Африку, пока сначала не привьет вам любовь к Африке в вашем сердце. Благодать всегда предшествует призванию.

 “Не бойся, малое стадо”.

Как и в человеческих отношениях, нежность включает в себя постоянную и углубляющуюся зависимость от Бога. Если признание человеческой ограниченности будет только теоретическим, у меня сохранится иллюзия о том, что я все контролирую; если же это признание будет реальным, то мне больше не будет нужно волноваться о средствах для духовного роста. Все, что мне нужно сделать – это признать свою слабость, духовную нищету и свое отвержение того, что Честертон называл “яростной любовью Бога”. Нежность – это полное ощущение безопасности: оно приходит от осознания того, что я полностью кому-то нравлюсь, и меня сильно любят. Если бы мой друг сказал мне:  “Я люблю тебя, но ты мне не нравишься”, разве вы бы не ощутили сильное чувство отвержения? Но Бог не делает таких различий. Он открыто сказал: “Может ли мать забыть [отвергнуть] своего младенца, не проявлять нежности к сыну чрева своего? Но даже если бы она забыла, Я никогда не забуду тебя” (Исайя 49:15, перевод с англ. – примеч. переводчика, курсив автора).

Как это ни парадоксально, чувство безопасности, которое возникает от принятия нежности, сопровождается постоянной потерей контроля. Когда мы чувствуем себя уютно рядом с Божьей нежностью, мы ощущаем, как поводья нашей жизни ослабляются и мертвая хватка на нашем я ослабевает. Наполеоновский комплекс (лучше быть на острове Святой Елены, чем занимать второе место) больше не ревет так свирепо, требуя, чтобы его абсурдные требования о совершенстве были удовлетворены. Исчезает наша потребность в том, чтобы распространять свои устоявшиеся взгляды или навязывать их другим как абсолютные понятия. Наша мертвая хватка на руле жизни ослабевает. Нам больше не нужно наделять особенными качествами людей, которые нам нравятся, имущество, которым мы дорожим, и учреждения, которые мы ценим; нам не нужно прославлять ни прошлое, ни будущее. Находясь в добрых руках нежности, мы больше не уделяем всем этим вещам больше внимания, чем это необходимо и уместно. Иногда мы даже можем поставить себе 4+. Это признак того, что наше принятие самих себя медленно созревает в мудрости принятой нежности.

Кроме того, в наше сознание вторгается незаметный, но настойчивый вопрос: действительно ли я являюсь основным свершителем своих дел? Внутри нас медленно происходят значительные изменения, касающиеся нашей личности. Мы становимся в меньшей мере учителями, программистами, медсестрами, врачами и в большей степени осознаем себя участниками празднества нежности. Вместо того, чтобы реагировать на людей и вещи, окружающие нас, мы отвечаем на нежное Присутствие, которое поддерживает их точно так же, как и нас.

В своей нестареющем классическом произведении Прославление дисциплины Ричард Фостер отмечает: “"Хвалите Господа!" – этот зов мы слышим во всей Псалтири, от начала до конца. Пение, восклицания, радость, преклонение – все это язык хвалы”. Самое естественное, что мы можем сделать, когда мы чем-то восхищаемся или ценим, это воздать хвалу. “Какой красивый закат!” “Вот это да! Это был восхитительный ужин!” “Какой прекрасный танцор!” “Разве музыка Моцарта не волшебна?” Удивление, благоговение, восхищение, восторг, почтение, признательность – все эти слова можно перевести одним словом: хвала.

Хвала – это клич радости на оживленном молитвенном собрании, который становится образом жизни. Жить в мудрости принятой мудрости означает принимать себя и все, что со мной происходит как добрый дар; это значит понимать, что само мое существование является выражением хвалы и благодарения Богу. Жизнь становится письмом благодарности, написанным Богом. “Поя и воспевая в сердцах ваших Господу, благодаря всегда за все Бога и Отца, во имя Господа нашего Иисуса Христа” (Ефес. 5:19-20). Благодарение и хвала становятся образом жизни, когда мы принимаем Божью нежность. Тогда мы воздаем хвалу именно своей жизнью, и никакая другая благодарность не может сравниться с этим.

Хвала как отклик на жизнь прекрасно выражена Франциском Ассизским в его ярком “Гимне брату Солнцу”:

Всевышний, всемогущий, всеблагой Господь!
Тебе одному принадлежит хвала и слава,
Честь и благословение.

Никто недостоин произносить Твое имя.
Вся хвала да будет Тебе, мой Господь, за все Твое творение,
Прежде всего, за благословенного брата Солнце,
Который приносит день, и просвещает нас через Тебя.
Как прекрасен он, как сверкающ во всём своём великолепии,
Напоминая о Тебе, Всемогущий!

Вся хвала да будет Тебе, мой Господь, за сестру Луну и звёзды;
Ты создал их такими яркими, драгоценными и прекрасными.

Вся хвала да будет Тебе, мой Господь, за брата Ветра
И воздушные небеса, такие облачные и спокойные;
За всякую погоду будь прославлен,
Ибо она дает нам жизнь.

Вся хвала да будет Тебе, мой Господь, за сестру Воду,
Столь полезную, но такую скромную, драгоценную и целомудренную.

Вся хвала да будет Тебе, мой Господь, за брата Огня,
Который просветляет ночь.
Как прекрасен он и беззаботен, полон энергии и силы!

Вся хвала да будет Тебе, мой Господь, за нашу сестру, мать Землю,
Которая кормит нас и заботится о нас,
Производя разнообразные плоды, пёстрые цветы и травы.

Вся хвала да будет Тебе, мой Господь, за тех,
Кто прощают благодаря Твоей любви
И сносят немощи и искушения.

Блаженны те, кто терпят в мире,
Ибо они будут коронованы Тобой, Всевышний.

Вся хвала да будет Тебе, мой Господь, за нашу сестру Смерть,
Которую не может избежать ни один из живущих.

Горе тем, кто умирают в грехе.
Блаженны те, кого она застанет за исполнением воли Твоей святой!
Вторая смерть не причинит им вреда.

Хвалите и благословляйте Господа моего.
Благодарите Его,
Служите Ему с великим смирением.
Аминь.

Павел пишет: “Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы” (Рим. 1:20). Как и Франциск, Павел говорит об освящении всей жизни посредством христианской хвалы и наполненности мира Духом Аввы, нежностью Бога, проистекающей из открытого сердца воскресшего Сына.

Дополнительный эффект понимания Бога как нежного сердца – это примирение. Если посмотреть на это с точки зрения Библии, примирение – это, прежде всего, не восстановление отношений с другим человеком; это заключение мира внутри себя в тех сферах нашей жизни, в которых раньше мы не могли обрести мир.

Примирение – это внутреннее исцеление наших сердец нежностью Иисуса. Из личного опыта могу сказать, что это редко бывает мгновенным катарсисом, который приходит от возложения рук во время молитвы; это не быстрое освобождение от боли. И это не просто покорность тому, что, как мы знаем, нельзя изменить. Скорее это спокойное возрастание в единство, которое создается не нашими усилиями. Это тихая радость, исходящая из тесного и близкого общения с Сыном сострадания, единственным Целителем в новом Израиле Божьем.

Однажды ночью, когда я уже лег спать, проведя христианский семинар, ко мне в дверь постучала монахиня, которой было семьдесят восемь лет. Я предложил ей войти и спросил: “Как я могу вам помочь?”

Она начала плакать. Хрупкая женщина невысокого роста сотрясалась от рыданий. Когда плач утих, она сказала: “Я никогда никому не рассказывала об этом. Это началось, когда мне было пять лет. Мой отец залезал в мою кровать без одежды. Он трогал меня и просил, чтобы я трогала его. Он сказал мне, что так ему велел делать наш семейный врач, чтобы получше узнать друг друга. Когда мне исполнилось девять лет, мой отец лишил меня девственности.  А когда мне исполнилось двенадцать, я уже знала обо всех сексуальных извращениях, о которых можно прочитать в непристойных книгах.

“Я не могу найти слова, чтобы выразить, какой грязной я себя чувствую. Я так долго жила с ненавистью к своему отцу и к самой себе, что ходила на Причастие только тогда, когда мое отсутствие было бы слишком заметно”. 

Я помолился с ней в течение нескольких минут за внутреннее исцеление. Затем я спросил ее: “Сестра, готовы ли вы уходить в тихое место каждое утро в течение следующего месяца, садиться на стул, закрывать глаза, поворачивать руки ладонями вверх и повторять вот эту фразу: ‘Авва, я теперь Твоя’?”

Она скептично посмотрела на меня, поэтому я продолжил. “В этой молитве ровно семь гласных, и это количество полностью соответствует ритму нашего дыхания. Вдыхая, вы говорите Авва. Выдыхая – я теперь Твоя.

 “В начале вы будете говорить это только своими устами, но по мере того, как ваш разум начнет осознавать значение, вы сможете произносить ее уже из сердца, и эта фраза ‘Авва, я теперь Твоя’ станет тем, что французы называют un cri de coeur, сердечным воплем из глубины вашего существа, провозглашающим, кто вы есть, почему вы здесь и куда вы идете.

“Это - молитва, которой вы можете молиться, когда работаете в саду, слушаете музыку, ведете машину, переходите улицу, смотрите телевизор, читаете книгу, печете пирог, лежите в кровати. Когда вы будете молиться этой молитвой много раз в день, и она станет созвучной ритму вашего сердцебиения, вы сможете, как Иисус говорит в 18 главе Евангелия от Луки, всегда молиться и не унывать”.

Я спросил монахиню: “Вы попробуете так молиться?”

Она ответила: “Да”.

Две недели спустя я получил самое трогательное и поэтичное письмо, которое когда-либо было мне адресовано. Эта пожилая сестра описала внутреннее исцеление своего сердца, полное прощение по отношению к отцу и душевное спокойствие, которого она не знала прежде. Она закончила свое письмо такими словами: “Год назад я бы подписала это письмо своим настоящим именем в религиозной жизни – сестра Мария Женевьева – но с этого времени, я просто маленькая Папина девочка”.

Спокойное возрастание в единстве, примирение с ее болезненным прошлым, в котором она не могла обрести мир, произошло благодаря нежному прикосновению к ее памяти и сердцу Духа Аввы, излившимся из сердца Иисуса Христа. Как показывает нам ее пример, принятая нежность помогает нам не становиться тиранами по отношению к самим себе, не мстить себе, не делать себя рабами своих собственных страхов. Христиане, которые приняли для себя Божью нежность, становятся более покладистыми, более простыми и прямыми, более способными посвящать себя чему-либо, более знающими, но менее боящимися сил, находящихся внутри и вокруг них, которые внушают им мысли о ничтожности и незначительности.

Один из самых больших парадоксов жизни – это то, что именно в суровом испытании болью и страданиями мы становимся нежными. Не во всякой боли и страдании, конечно. Если бы это было так, то весь мир был бы нежным, так как никто не может избегнуть боли и страдания. К этим элементам нужно добавить скорбь, понимание, терпение, любовь и готовность оставаться уязвимым. Все вместе это приводит к мудрости и нежности.

Инстинктивно сердце понимает, что у целителя должно быть основанное на опыте знание, что боль можно исцелить. Этот инстинкт подтверждается Фрэнсисом Макнаттом, доктором богословия в области служения исцеления. Обращаясь к тем, кто занимается служением исцеления в церкви, он пишет: “Опыт показывает, что у некоторых людей есть особая власть, чтобы молиться за определенные болезни, но от них нет никакого толка, когда они молятся за другие болезни”. Он ссылается на случай с Майклом Гейдосом, который, после исцеления своего плохого зрения, стал эффективным в молитве за тех, кто имеет подобный недуг. “Его опыт приводит нас к другому интересному заключению: создается впечатление, что люди, которые были исцелены от определенной болезни, имеют особый дар в служении людям с такой же проблемой. Возможно, это вызвано тем, что теперь у них больше веры в той сфере, в которой они сами непосредственно пережили силу Божью”.

Это также можно объяснить тем, что степень сострадания к страдающему человеку становится глубже. Молясь за хронических алкоголиков, я часто переживаю переполнение состраданием, которое я обычно не ощущаю в молитве об исцелении. Скорее всего, это происходит из-за моей собственной борьбы с алкоголизмом (я подробно рассказывал об этом в другой книге). Порочный круг алкогольной зависимости, когда человек не может бросить пить, навязчивые состояния разума и компульсивные побуждения тела, парализующие свободу выбора, ужас рабства, непрестанное ощущение лицемерия, чувства вины, стыда, одиночества и мучительный страх, что я навсегда потерял Бога, быстро оживают во мне, когда я молюсь за алкоголика. Через сострадание этим людям я достигаю глубокого взаимопонимания, и ко мне неизбежно приходит осознание правды: “я – это он”, разрушающее любое ощущение разделенности между нами. Служение исцеления – это трудное дело, и я не претендую на понимание, почему одни люди исцеляются, а другие нет. Имея ограниченный опыт в этой сфере, я все-таки рискну сделать предположение: чем больше наше сострадание, тем ближе мы отождествляем себя с тем человеком, за которого мы молимся, и тем более совершенным является наше общение с нежной милостью Христа-Целителя.  

В своей книге Раненый целитель Генри Нувен показывает, что благодать и исцеление передаются через уязвимость мужчин и женщин, которые были сокрушены колесами жизни. В одноактной пьесе Ангел, возмутивший воды, написанной Торнтоном Уайлдером, ангел произносит похожую истину, говоря больному “Где бы ты брал силу, если бы у тебя не было твоих ран?... В армии Любви могут служить только раненые солдаты”.

Если мы следуем принципу, что целитель должен на опыте знать ту боль, которую он исцеляет, мы лучше начинаем понимать, почему единственный Целитель в новом Израиле Божьем – это Иисус Господь. Только Тот, Кто познал наши муки и страдание, мог Своим приходом преобразить эти страдания в мир. Тот, Кто приходит, чтобы исцелить, был на нашем месте и познал всю боль, известную человечеству.

По вере мы интуитивно понимаем символ нежной, искупительной, исцеляющей и объединяющей Божьей любви, воплощенной в распятом Спасителе. “Ибо не знавшего греха Он сделал для нас [жертвою за] грех” (2 Кор. 5:21). Все формы греха и его последствий, всевозможные болезни и немощи, пристрастия, разрушенные отношения, неуверенность, извращенная чувствительность, ненависть, похоть, гордыня, зависть, ревность – все это и намного больше, испытал и понес на Себе “муж скорбей и изведавший болезни” (Исайя 53:3), познавший такую глубину мук, которую не может представить ни один человек. Христос на кресте: непостижимо то, через что он прошел, когда Он висел, пригвожденный к древу.

Никто никогда не умирал так, как Иисус, потому что Он был самой жизнью; никто никогда не понес на себе наказание за грех, как Он  - безгрешный. Никогда никогда не погружался в бездну зла, как Иисус из Назарета. Никогда ни один человек не сможет понять боль, скрытую в словах: “Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?” или муки той смерти, которые Он не просто принял в терпении, но терпел их, взывая к Богу. И все же “Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни” (Исайя 53:4).

Не может быть другого целителя посреди неразберихи и безумия нашего постмодернистского мира, потому что больше никто не был на нашем месте. Только Иисус Христос, “муж скорбей и изведавший болезни”, понес нашу боль, чтобы дать нам мир благодати. Он заключил мир посредством крови Своего креста.

Но Отец избавил Иисуса от греха и смерти, воскресил Его и превознес, “дал Ему имя выше всякого имени” (Фил. 2:9). Для Иисуса переживание исцеляющей нежности заключалось в общении с Авой. То же самое происходит и с нами.

Через нежность Святого Духа мы отождествляем себя с Христом как человеком и познаем Бога как нашего Авву. Всякое избавление от тьмы и всякое внутреннее и физическое исцеление должно вызывать в нас зов: “Авва, Отче”. Мы находим источник дара исцеляющей нежности, данного нам, и наша вера становится тем, что французский писатель Блез Арминьон называет “дрожащей уверенностью в любви”. 

После того, как я поделился с моим духовным наставником о своем переживании во время тринадцатичасовой молитвы, он закрыл глаза и ничего не говорил в течение нескольких минут. Затем он сказал:

“Теперь мне стало совершенно ясно, что действительно ничего не происходит в жизни человека до тех пор, пока он не испытал и не принял Божью нежность. Только тогда он сможет быть нежным с Божьими детьми”.