понедельник, 23 марта 2015 г.

Мудрость нежности. Глава 7. Неистовая милость

Три притчи о Божьей милости из 15 главы Евангелия от Луки, часто называемые “Евангелием внутри Евангелия”, несут центральное послание Иисуса Христа. Истории о потерянной овце, потерянной монете и заблудшем сыне призывают наше сознание подчиниться спасительной истине, что Бог есть любовь (1 Иоанна 4:16). Библеист Уильям Шеннон утверждает, что эта часть Библии имеет ключевое значение, и она является ключом к пониманию всего остального в Писании. 

Давайте поразмышляем над первой из этих притч и попросим Святого Духа посвятить нас в тайну божественной милости. 

Абсурдно, что пастух оставил девяносто девять овец из своего стада в пустыне, где им грозила опасность и где бродят дикие хищники, чтобы найти одну потерявшуюся овечку. Когда он находит беглянку, он кладет ее к себе на плечи и весело идет домой. Духовный писатель Эдди Энсли в своей книге Молитва, исцеляющая наши эмоции, предлагает нам представить эту сцену: 


“Представьте, что вы — пастух. Вы оставляете стадо, чтобы найти одинокого испуганного ягненка, который заблудился и теперь находится на высоком утесе, боясь спускаться вниз самостоятельно. Ягненок блеет и зовет вас на помощь, как свою маму. Вы слышите отчаяние в этом зове. Вы успокаиваете и гладите ягненка. Вы говорите ему нежные слова и чувствуете, как его мышцы расслабляются, и он успокаивается. Ягненок тычется в вас своей головой. Вы берете его на руки и кладете себе на плечи. Что вы чувствуете в этот момент? Такая сцена вызовет у вас чувство нежности, тепла, сострадания, радости. Позвольте себе почувствовать  нежность ягненка, лежащего у вас на шее, когда вы несете его обратно”. 

Нежность, теплота, сострадание. С подобными элементами эта притча и две соседние являются решительно “неамериканскими”. И как трагическое последствие, они редко запечатлеваются в душе современного христианина. Откуда я это знаю? За почти сорок лет своего пасторского опыта я наблюдал за тем, как ученики Иисуса изводят, третируют и тиранят себя, чтобы заработать Божью милость. Внезапно всплывают преследующие их воспоминания о неудавшихся отношениях, черствости по отношению к детям, сексуальных грешках, финансовых недочетах, несказанных словах любви, неоказанной поддержке, непроявленном сострадании и ужасном безразличии к человеческим нуждам. Иногда этим воспоминаниям по несколько десятков лет. Эти нежеланные воспоминания парализуют веру, бросают вызов учению Иисуса и часто ведут к наркомании и алкоголизму, обеспечивающим временное убежище от чувства стыда и вины. 

В духовном сознании американских христиан течет ядовитый поток пелагианского богословия. Пелагий учил тому, что люди по своей природе добры, и они не запятнаны первородным грехом, поэтому они могут контролировать свою судьбу. Сегодня это извращенное богословие подпитывается невероятно прилежными усилиями на рабочем месте и направлено на то, чтобы пожинать назначенные награды неумолимой силы технологического прогресса. Недавно во время ужина в субботу вечером в Киркланде, штат Вашингтон, небольшом городе, расположенном неподалеку от главного офиса Майкрософт, я наблюдал интересную сцену. Шесть молодых пар проглотили свой ужин и ровно в 9 часов вечера резко ушли из ресторана. Я сказал хозяину: “Это странно! Сегодня же вечер субботы”. Он ответил: “На самом деле здесь это привычное дело. Скорее всего, они поехали обратно в компанию Гейтса. Все они станут миллионерами еще до того, как им исполнится тридцать лет”. 

Культура, которая ценит усилия и награду, просто переносит легенду Горацио Элджера о человеке, который сам добился успеха, из экономической сферы в наши отношения с Богом. Понятие о незаслуженной милости довольно странно и непонятно для большинства из нас, так как у него нет аналогов в нашем человеческом опыте. Волнующий сюрприз, ожидающий нас в историях об ищущем пастухе, ищущей женщине и ищущем Отце, состоит в том, что ищущий Бог более важен, чем что-либо из того, что мы делаем. Если эта весть не находит отклика в нашем сердце, то мы не можем обвинять в этом вестника.  

В моей собственной жизни переход от нежности к милости произошел посредством безжалостного исследования моей совести, или, как говорят выздоравливающие алкоголики, путем бесстрашного и глубокого исследования себя с точки зрения нравственности. Результаты были ужасающими. 

Все успехи в служении за предыдущие годы были взвешены и найдены легкими. Низменные, но хорошо замаскированные мотивы пронизывали почти каждый добрый поступок, который я совершил. В свете этого ужасного открытия ощущение уютной близости с Аввой исчезло у меня, как сон с прошлой ночи. Я больше не был защищен любящим ощущением Божьего присутствия, я чувствовал, что между Ним и мной образовалась огромная пропасть, отделяющая меня в увиденной мной нечестности от чистой Божьей истины. В мою душу проникло смутное и глубокое чувство вины. 

Сожаление о прошлом вторглось в мою душу с такой бескомпромиссной жестокостью, что я испугался сам себя. Я не вставал с кровати до полудня, нетвердой походкой ходил по дому и даже не стал открывать шторы. Свет был невыносимым. В мучительном видении я увидел свои предполагаемые достоинства как обаятельные духовные недостатки, все было пронизано своекорыстием. Я играл с эмоциями людей, делал саркастичные замечания вместе того, чтобы поддержать брата или сестру, ранил их вместо того, чтобы исцелить словом утешения; кусал вместо того, чтобы целовать. Вся моя жизнь показалась мне фальшью. Я использовал данные мне Богом дары, чтобы построить карьеру из религии, создать свою империю, заполучить восхищение толпы. Умертвляющие слова, фальшь, обман и лицемерие звучали гулким эхом в моем пустом сердце, и меня начало тошнить от своего тщеславия и неискренности. Мне казалось, что вся моя жизнь была обречена. 

Мой бывший преподаватель из Колумбийского университета, Квентин Андерсон, когда-то сказал, “Мы должны собраться вокруг священного огня жизни общины”. Теперь эти слова ударили по мне как жестокий обман. Община ничего не могла предложить мне; ни у кого не было слова, которое могло бы избавить меня от пустоты. Было бы бесполезно отчаянно искать ключ, формулу, программу того, что нужно сделать, чтобы найти обратную дорогу к утерянному раю близости с Богом. В сокрушенности моей ситуации я находился вне всякого исцеления. Никто не мог дать мне лекарство. Нежность ушла. 

В этот час потери я чувствовал себя так далеко от Бога, что я сомневался, хватит ли мне целой жизни, чтобы снова найти Его. Я подозревал, что вся моя жизнь была разочарованием для Бога, разочарованием, которое я был не в силах исправить. Я потерял Господа через гордость, которая ослепила меня, и черствость, которая ожесточила мое сердце. Совершенно отчаявшись, я убедил себя в том, что упрек судьи из книги Откровения был сказан именно мне: “Ты черствый. Ты закоснелый. Меня тошнит от тебя. Ты хвастаешься: ‘я богат, у меня все схвачено, мне ни от кого ничего не нужно’, забывая, что на самом деле ты жалкий и бездомный слепой нищий в лохмотьях” (Откр. 3:16-17, перевод Послание). 

В прошлом, которое я до сих пор отчетливо помню, моя жизнь и служение приносили мне оды похвалы. Я производил большое впечатление на людей; я хорошо трудился; меня уважали и ценили мои коллеги. Мне казалось, что моя порядочность надолго закрепила за мной право на своего рода безопасность. Но теперь успех прежних лет был пронизан двусмысленностью и высокомерием. Друзья и популярность пошли на спад, когда я перестал обращать внимание на свои повторяющиеся запои. Личные истории, которые выставляли меня в выгодном свете, были сильно преувеличены. Я узнал о недоверии со стороны других и о радикальных различиях в мнениях относительно служения, духовного обновления и жизни в общине. Болезнь, эмоциональное перегорание и бездеятельность усилили позор давних воспоминаний, которые отказывались быть преданными земле.

В измотанном эмоциональном состоянии я узнал о растущем отчуждении и от самого себя. Смотря в зеркало, я видел только оболочку, в которой раньше жил и рос кто-то настоящий. Затем я вспомнил: несколькими годами ранее мне предложили должность служителя в студенческом городке престижного университета. Не колеблясь ни секунды, я ответил: “Это невозможно. Служение благовестия является моим важнейшим приоритетом и требует полного посвящения”. Кто это сказал? Кто был этой легкомысленной личностью, решившей, что мой дар вдохновенной речи был настолько незаменимым для жизни церкви? В какой позабытый мною момент я начал воспринимать себя так серьезно? 

Кевин О'Ши в своей книге Терн и роза, ярко описывает оцепенение, вызванное отчуждением от самого себя: 


Это не aд, а просто вечное чистилище... приговоренное к вечному ожиданию в чужой земле своего я, которую никто не узнаёт и никто не может по ней ходить кроме того, кто скрыт в ней. Это несуществующее место между какой бы то ни было надеждой и отчаянием, недосягаемое, потому что оно не является ни тем, ни другим. Это оцепенение в самой сути чьего-то существа. Это — слова: “Я не существую”. … Это горькое чувство, но ощущение горечи пропало... И существование становится тем, что никогда не назвали бы “опытом”.  

Трепещущее беспокойство опустошило мое сердце от всякого желания переживать Божье присутствие. Одна только мысль о Христе вызывала во мне болезненные ощущения и страх; Он был противоположностью моего собственного существа, врагом моей неверности. Находясь в одиночестве и ощущая себя одиноким, необщительным и потерянным, я видел Бога как mysterium tremendum — эта фраза Рудольфа Отто, которую он использовал для описания огромной тайны, которая является самым глубоким и самым фундаментальным элементом во всем духовном опыте.  Бог был совершенно Другим, величественным, внушающим страх, всем, чем не был я. Я знал, что стих: “Страшно впасть в руки Бога живого” предназначался непосредственно для меня; перспектива Божьего суда наполняла меня ужасом. Контраст между моей греховностью и Божьей святостью позволял мне молиться только молитвой мытаря: “Боже, будь милостив ко мне грешнику”. Я молился этими словами снова и снова. 

Принятие милости больше не было для меня одним из многочисленных вариантов. Полное духовное истощение сняло все мои защитные механизмы точно так же, как клиническая депрессия исчерпывает всю энергию из пораженного ею человека. В глубине своей сокрушенности я знал, что должен настать момент, когда мне нужно будет просто все отпустить. Мое сердце истекало кровью, и я не мог остановить это кровотечение. 

Когда милость тихо проникла в мою душу, мой трепет прекратился, а слезы, высохшие во время моего самоотчуждения, снова потекли. Прикосновение бесконечной доброты к моей никчемности было не просто нежностью; оно было пронизано мягкостью, превосходившей нежность. И все же это переживание было настолько едва уловимым, что милость вошла в мое сердце незаметно. 

Обшарпанные улицы моей души все еще были замусорены обломками тщеславия, непорядочности и разрушенной любви. Это не было похоже на то, как если бы вдруг появился работник из санитарного надзора и начал очищать эти улицы от всего этого неприглядного мусора. Когда милость вошла ко мне через заднюю дверь, изъяны моего характера не выскочили через входную дверь; они забрались в подвал и не ушли (и они все еще там). То, что произошло, просто невозможно объяснить — и так даже лучше. Оглядываясь назад, я лишь интуитивно понимаю, что милость поцеловала мою сокрушенность, Великая Любовь (Иоанн 3:16) качала в колыбели мою сокрушенную душу, и по правильной с библейской точки зрения, но необъяснимой причине, не было ничего плохого в том, чтобы быть сокрушенным.  

После этого первым проявлением милосердной Божьей любви ко мне было то, что Он в клочья искромсал все иллюзии и заблуждения, которые принудили меня отречься от своей значимости и избавиться от жизни Божьего Духа внутри себя. До этого мой блуждающий разум высвободил несколько символов и внутренних образов, временами иррациональных и не поддающихся контролю, питавших во мне чувство вины, которую, как мне казалось, было невозможно искупить. Когда меня посетила ужасная мысль, что моя недобросовестность обязательно вернется, чтобы снова изуродовать мою жизнь, эта неистовая милость ворвалась в мое сознание с беспощадным покровительством: “Ты принадлежишь Мне, и никто больше не похитит тебя из Моей руки. Я изменил твое имя. Тебя больше не будут звать стыдящимся, виновным, одиноким и боящимся. Твое новое имя -  ‘Мое дитя, сокрушенное и возлюбленное, игривое и радость Моего сердца”.

Когда неистовая милость преображает нашу жизнь, изумительные слова Юлианны Норвичской “Грех будет не позором, а честью”, становятся нам совершенно понятными, как и загадочное высказывание духовного гения Энтони Де Мелло: “Покаяние достигает полноты, когда вы становитесь благодарными за свои грехи”. 

Божья Слава заключается в прощении. Как пророк Михей воскликнул Яхве:  “Кто Бог, как Ты, прощающий беззаконие и не вменяющий преступления остатку наследия Твоего? не вечно гневается Он, потому что любит миловать” (7:18). Богу легко прощать. Богу нравится прощать, потому что прощение производит в нас новую жизнь. Отец блудного сына никогда не смог бы познать несравненную радость, если бы его младший сын всегда был паинькой.  

Наши грехи являются носителями благодати, если они ведут к раскаянию в наших грехах и покаянию. Как и блудный сын, мы познаем близость с Отцом, которую никогда не испытывал безгрешный и самоправедный старший брат. Мы благодарны за те грехи, которые привели нас к этой священной близости. Они дали Богу возможность проявить милость, которая, как свидетельствуют еврейские и христианские Писания, является Его наивысшей радостью. Немецкий богослов Вернер Бергенгрюн утверждает это с уверенностью: “Любовь доказывает свою подлинность в верности, но достигает полноты в прощении”. Неудивительно, что Великая Любовь находит такую огромную радость в милости.  

Чтобы ответить на легкомысленный вопрос “Тогда почему бы нам не продолжать грешить?”, спросите блудного сына после того, как он испытал глубины любви своего отца: “Планируешь ли ты снова отправиться на сафари в дебри греха?” Спросите мужа, чья жена только что сказала ему: “Я люблю тебя так сильно, что ничто, абсолютно ничто и никогда не сможет разрушить ту любовь, которую я питаю к тебе; ничто и никогда не сможет заставить меня разлюбить тебя”, захочет ли он завести роман на стороне. Любовь вызывает любовь! 

Постоянное искушение поверхностной души состоит в том, чтобы притворяться, что мы — грешники, и притворяться, что мы прощены. Все это — отговорки, потому что грехи, которые мы признаем, это не те грехи, которые опустошают нас. А прощение, которое мы просим — это обман из-за нашей возмутительной нечестности с Богом и друг с другом. Духовная жизнь становится карнавалом всевдораскаяния и псевдо-мира. Однако, когда бич греха разрывает на части нашу жизнь, и наш дух жаждет сладкого бальзама облегчения, мы можем застрять между выбором терпеть чувство стыда или довериться милости, приняв для себя слова Юлианны Норвичской: “Наш любезный Господь не хочет, чтобы Его служители отчаивались из-за того, что они часто и сильно падают; ибо наше падение не препятствует Ему любить нас”. Никому из тех, кто “вопиет к Нему день и ночь, хотя Он и медлит защищать их” (Лука 18:7), не будет отказано в благодати, чтобы сделать выбор в пользу доверия милости.

Слово, могущее спасти нас — это не наше собственное слово; спасение не зависит от какой бы то ни было способности с нашей стороны творить добро. Нас спасает живое Слово Великой Милости (Лука 1:77-78), Которая извлекает жизнь из смерти, совершенство из бедствия и прощение самого себя из самоосуждения. 

“Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут” - обещает Иисус (Матф. 5:7). Если мы проявляем внимание к своим собственным неудачам, мы не только лишены желания безапелляционно судить других, но и расположены к тому, чтобы проявлять без разбора милость к бродягам и оборванцам, которых Бог приводит на наш путь. Обратите внимание на суровое замечание Саймона Тагвелла: “Мы можем принять милость только если мы готовы принять компанию, в которую нас помещает эта Милость. Бесполезно желать получить милость,  а затем сохранять за собой право неодобрительно смотреть на всех остальных”. 

Так как принятие милости неотделимо от проявления милости к другим, мы должны непрестанно молиться о том, чтобы Бог обратил наше каменное сердце в плотяное. Мы все чрезвычайно нуждаемся в милости, но проявление милости к другим — нелегкий выбор, особенно когда дело касается благосклонности к неблагодарным людям, которые не собираются меняться. Но все же именно это делает Авва. “Он благ и к неблагодарным и злым” (Лука 6:35). Кроме того, мое собственное соучастие в зле проявляется в моем самооправдательном сопротивлении выражать любую искреннюю заботу по отношению к тому, кто причинил мне боль; я попадаю в ту же самую ловушку подлости, что и мой обидчик. Несомненно, что нежное сердце сделано не из пластилина.

Все большие события жизни — свобода жить, наши встречи с истиной, любовь к другим и принятие любви, ежедневное умирание для себя и т.д. - совершаются в тихой турбулентности нищеты духа. Мягкость, которая превосходит нежность, прикасается к нам, когда мы сталкиваемся с решающими моментами, включающими в себя эти переживания, и мы тихо, но глубоко тронуты этой неописуемой встречей с милостью. Когда нас настигает всепобеждающая сила тайны, мы вдруг становимся маленькими. Мы больше не можем приходить к Богу со своим необоснованным профессионализмом или оскорбительной фамильярностью, и мы знаем это. Мы бы не удивились и не были бы шокированы, если бы Бог пришел и разнес все наши размышления в пух и прах.  

Когда мы приближаемся к нашему источнику, наши мысли становятся благочестивыми, наше понимание становится зрелым, наши слова замедляются, наше суждение становится сдержанным, а наша объективность приобретает благоговение. Как мы реагируем на это бессловесное, пустое, но сокрушительное столкновение с Причиной бытия — нашего бытия? Зачем нужно это отдаление от уютного камина спокойных бесед и рукоплескательных богослужений к беспрестанной нищете глубокой, пугающей тишины, пронизывающей внутреннее святилище нашего существа?  

Согласно Рудольфу Отто, причина этому - mysterium tremendum, ощущение огромной тайны, окружающей каждую нашу мысль о Боге и каждую нашу молитву Ему. Кроме веры, доверия, любви, мира и радости мы ощущаем элемент изумляющей нас силы — силы настолько великой, что своими человеческими силами мы бы не смогли создать, придумать или изобрести такое переживание. У одного человека это может прийти как нахлынувшая нежная, но неослабная волна, пронизывающая разум и сердце в самозабвенном духе глубокого поклонения. У другого это переживание может постоянно оставаться и запечатлеваться в душе как ощущение благоговения и удивления до тех пор, пока оно не исчезнет, и верующий не возвратится к своей обыденной жизни. Как об этом шутливо сказал один мистик: “После экстаза в прачечную!” 

В других случаях сила mysterium tremendum может проявиться как вулкан, вырывающийся наружу из глубин души в судорогах и конвульсиях. Это может привести к опьяненному неистовству, как это, например, происходило у мистика шестнадцатого века Филиппа Нэри, который со всей силой упирался руками в стену, чтобы предупредить духовное опьянение, воспарение или экстаз. В некоторых других случаях сила  mysterium tremendum может стать беззвучной дрожью и безмолвным смирением, как у К. С. Льюиса, который был “удивлен радостью”. Какой бы ни была природа этого переживания, мы стоим в присутствии невыразимой тайны, возвышающейся над всем творением и неподдающейся описанию. 

Это — решительное вторжение Бога в нашу личную жизнь, преображающий момент, когда нежность больше не соответствует нашему восприятию действительности; ощутимая близость ушедшей веры не подходит к нынешним параметрам духовного опыта; “Авва”, “возлюбленный Отец”, “брат Иисус” и “нежный Дух” стали сухими словами, ничего не значащими образами, которые больше не отзываются эхом во внутреннем святилище нашего сердца. Эти слова и образы отслужили свое как свободные изображения, которые не резонируют больше во внутреннем святилище нашего сердца. Те слова и изображения служили человекоподобными указателями на реальность Великой Любви, находящейся за пределами, а нежность стали называть милостью. 

Когда наступает этот момент истины, у нас больше нет никаких сил, чтобы сопротивляться властному призыву тайны, у нас нет никаких деклараций независимости, которыми мы могли бы размахивать. Момент истины настал.  

Как пишет немецкий богослов Иоганнес Метц: “Поклоняясь в духе и истине (Иоанн 4:23), мы больше не ведем себя как самодовольный начальник, который знает, что происходит, и у которого все под контролем... Однако мы ошибаемся, если рассчитываем найти в молитве убежище от непреодолимой силы тайны”. 

Хотя молитва является нашей естественной реакцией на любое столкновение с полной тайной, Джеймс Малхоллэнд напоминает нам, что здесь подойдет не всякая молитва. Если мы забываем, кому мы молимся — забываем мощь, с которой мы имеем дело — мы приходим к Святому как к Санта Клаусу, отдавая Богу список поручений, хороня благоговение и восхищение под грудой прошений, надеясь получить выгоду от своих десятин, постов и молитв, и думая, что Он обязан сразу же ответить нам. Любопытнее всего то, что Иисус явно отсутствует в дохристианской молитве Иависа и подобных ей просьб. 

Когда мы отрицаем свою врожденную духовную нищету, когда мы слишком сильно сосредотачиваемся на себе, нас поджидает опасность. Мы можем начать требовать у Бога те вещи, которые, как нам кажется, мы заслуживаем, и это часто ведет к гневу и разочарованию. Классический случай: человек в ресторане заказывает салат из крабов, а официант приносит салат из креветок. С мертвенно-бледным лицом этот сердитый человек рычит: “Где мой салат из крабов?” Если мы предполагаем, что жизнь должна давать нам лучшее — и только лучшее — тогда действительность редко будет соответствовать нашим ожиданиям. 

Из этого логически вытекает то, что мы беспечно принимаем все, что нам выпадает в жизни, как само собой разумеющееся. Нищие духом — как и нищие в финансах — испытывают искреннюю благодарность и ценят самый малый дар. Как ни странно, чем больше мы возрастаем в Духе Иисуса Христа, тем более нищими духом мы становимся. Чем больше мы осознаем, что все является даром, тем больше образ нашей жизни становится смиренным и радостным благодарением. 

Богатые духом посвящают значительное время размышлениям о том, чего у них нет; нищие духом радуются и наслаждаются тем, что у них есть. В девятнадцатом веке философ-атеист Фридрих Ницше упрекнул группу христиан. “Меня от вас тошнит!” - была суть его жалобы. Когда их представитель спросил, почему он говорит это, Ницше ответил: “Потому что вы, искупленные, не похожи на искупленных!” Богатые духом часто удручены, страдают от чувства вины, беспокоятся и недовольны всем, как и их неверующие соседи, в то время как нищие взывают: “Бог достоин всей славы и хвалы!” 

Как же можем перейти от нищеты духовного богатства к богатству духовной нищеты? Тихая заботливая молитва, освобождение от сосредоточенности на себе и внимание к внимательности Иисуса открывают неизмеримые глубины нашей нищеты. В осознании нашей полной зависимости от Бога, иллюзия о самодостаточности тает как утренний туман. Мы настолько бедны, что даже наша нищета не является нашей собственной; она принадлежит Божьей mysterium tremendum. В молитве мы пьем осадки нашей нищеты, исповедуя изобилие и величие Бога. Главное слово нищего духом: “Не Ты и не я, не один и не два”, но певец и песня, пламя и огонь. Бедный оборванец опустошает чашу, когда он исчезает в том, что Томас Мертон назвал “огромной нищетой, которая является обожанием Бога”. Он стоит перед Богом с открытыми руками, ни за что не цепляясь.

Не будучи больше порабощенными тиранией высоких духовных переживаний из прошлого, нищие духом оставляют отчаянные поиски, чтобы возвратить молитвенную близость нежности. Том Стелла рассказывает историю об одном из своих визитов в Аббатство Дженеси в верхнем Нью-Йорке. Он спросил монаха, который был там в течение тридцати лет, испытал ли этот человек ощущение близости с Богом в большей мере, чем когда он впервые пришел в этот монастырь. Стелла говорит: “Ожидая утвердительный ответ, я был удивлен и утешен, когда он сказал: ‘Нет, но теперь это не имеет значения’”. К счастью, наша уверенность в пребывающем Присутствии не зависит от взлетов и падений наших непостоянных чувств.  

Бог есть Бог. Святого нельзя контролировать, командовать, управлять или манипулировать Им. 

Апостол Павел спрашивает: “Изделие скажет ли сделавшему его: 'зачем ты меня так сделал?'” (Рим. 9:20). Когда мы признаем эту истину, мы осознаем, что время поклонения больше нельзя оценивать ощущениями, которые мы испытали во время него; качество Господней трапезы нельзя оценивать количеством стульев рядом со столом, характером закусок или ощутимыми, видимыми результатами в душе участника трапезы. Бедные изумляются тому, что милость вообще решила там появиться, поражаясь тому, что Бог и человек сидят рядом за одним столом. 

Когда мы сталкивается лицом к лицу с  неизбежной нищетой смерти,  постепенное продвижение от жизни в мудрости нежности к жизни в присутствии милости становится решающим и полным. Удивительная реальность mysterium tremendum предъявляет свои суверенные претензии. “В этот момент” - отмечает Иоганнес Метц, “нищета приходит к своей полноте. Подчинение силам своей обреченной на смерть природы становится послушным доверием Отцу”

Двадцать пять лет назад моя подруга во Флориде узнала, что она умирает. В качестве своего завещания Эдит Динан написала следующее:  


Когда мое земное мое тело успокоится и больше не будет дышать, воскликните Господу с радостью, мои друзья. Не плачьте, если только вы не будете плакать о самих себе; не оплакивайте меня. Вместо этого танцуйте, пойти и провозглашайте Благую Весть: еще одно дитя пошло домой к Отцу, Авве. 
Пойте песни радости до поздней ночи и, если среди вас есть выносливые, идите, славьте, играйте и смейтесь до рассвета; затем пусть Месса будет празднованием истинного счастья и радости. Воздавайте хвалу Богу, ибо Он есть милость! Он позвал меня домой.  
Не горюйте, дорогие друзья, о моем уходе, но радуйтесь. Вспоминайте обо мне с добротой, думайте обо мне часто, если хотите, но только с радостью и восторгом. 
Пусть празднование моего перехода в Отчий дом не будет нудным мероприятием, но пусть везде будут радость и веселье! Хвалите нашего Бога, ибо Он благ! Он позвал меня домой, и я иду с любовью, предвкушением, хвалой на моих устах и радостью в моем сердце... В полном осознании, что я — возлюбленная Отца, невеста Христа и храм Святого Духа, я пишу это как свое завещание. Если вы любите меня, то пусть вас наполняет радость, и сделайте так, как я прошу. 

Эдит уже находится в Царстве, потому что как пишет Леон Блой: “Вы войдете в рай не завтра и даже не через десять лет; вы входите в рай сегодня, когда вы бедны и распяты”. 

Смерть — это последний бескорыстный поступок, заключительный отказ от себя, последнее действие нищих оборванцев перед лицом неистовой милости Бога. В непоколебимом доверии, решительной надежде и бескорыстном проявлении любви мы передаем свое царство Отцу. И Авва Иисуса, стоящий на берегах вечности с раскрытыми и ждущими нас объятиями, нежно зовет нас домой, говоря: 

Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!
Вот, зима уже прошла; 
дождь миновал, перестал;
цветы показались на земле; 
время пения настало, 
и голос горлицы слышен в стране нашей...
Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!
Покажи мне лице твое, 
дай мне услышать голос твой, 
потому что голос твой сладок 
и лице твое приятно.
Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!
Песнь Песней 2:10-14

понедельник, 16 марта 2015 г.

Мудрость нежности. Глава 6. Боль и нежность



И встал в ту ночь, и, взяв двух жен своих и двух рабынь своих, и одиннадцать сынов своих, перешел через Иавок вброд; и, взяв их, перевел через поток, и перевел все, что у него [было]. И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним.
И сказал: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков. И сказал: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь. Спросил и Иаков, говоря: скажи имя Твое. И Он сказал: на что ты спрашиваешь о имени Моем? И благословил его там. И нарек Иаков имя месту тому: Пенуэл; ибо, [говорил он], я видел Бога лицем к лицу, и сохранилась душа моя. (Бытие 32:23-31)

Этот отрывок Писания говорит нам о том, что не существует легкого пути к нежности. Нежность приобретается в месте испытания, где человек, который осмеливается бороться с Абсолютом, становится хромым, а затем завоевывает благословение. Боль – это горнило, в котором человек становится нежным. Возможно ли, что то, что относится к человеку, относится и к Богу? Слова Равви Хешеля, которые я приводил в 4 главе, предполагают, что так оно и есть: “Есть старая идея в иудаизме, что Бог страдает, когда человек страдает. Есть известный текст, в котором написано, что даже когда преступника вешают на виселице, Бог плачет. Бог отождествляет себя со страданием человека”.

Действительно ли Бог любит так сильно? Проникает ли Он внутрь нашего страдания и переживает его во всей его глубине? Или Он дистанцируется от боли и мук, сокрушенности и боли человеческого существования?

Бетти Фаско, домохозяйка из Голливуда, штат Флорида, написала мне в своем письме:

Однажды вечером к нам на молитвенное собрание пришла молодая мать, которая недавно похоронила своего семилетнего сына. Ее боль была огромной. Ее горе и гнев были огромными.
Я задумалась о ее большом горе. Это ведь мог быть мой ребенок. Был ли он и моим ребенком? Если нет, то почему я плачу?
Почему, Боже? Разве Ты не чувствуешь нашу боль? Знаешь ли Ты на самом деле, как сильно мы страдаем?

Когда умер Иосиф, что делали Мария с Иисусом? Была ли их боль утраты столь сильной, что они покрыли свое лицо пеплом, плакали во весь голос, рыдая и причитая? Разорвали ли они свои одежды и наняли ли они плакальщиц, чтобы проводить тело Иосифа в последний путь по традиционному еврейскому обычаю?

И не по тому ли еврейскому обычаю Отец закрыл Свое лицо в Страстную пятницу, когда наступила тьма в полдень и произошло затмение солнца?

Его земля кричала и стонала в муках в агонии землетрясения — камни расселись и горы упали — когда Он возопил громким голосом.

Он плакал: из земли потекли источники вод; реки потекли вспять, потому что их естественное течение изменилось.

Он разодрал Свою одежду: завеса в Храме, в Святое Святых, куда никто не входил, месте пребывания Бога, разорвалась надвое сверху донизу.

Он послал плакальщиц, чтобы оплакать тело: “и гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святый град и явились многим” (Матф. 27:53).

Да, Отче, Ты знаешь, ибо не Ты ли проливал слезы и горевал, чтобы выразить Свою скорбь и оплакивать в течение дня или двух, а затем Ты утешился от печали. (Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова 38:16-18).

Утешение пришло и продолжает приходит в Пасхальное утро.

Если вы когда-нибудь окажетесь в соборе в Фрибуре, Швейцария, обратите внимание на третье окно с витражом с правой стороны от входа в церковь. На нем изображен Авва Иисуса, стоящий на Голгофе у подножия креста, рядом с оплеванным и окровавленным Сыном, держа Его на Своих руках. Кажется, что выражение Его лица говорит: “Если бы Я знал, чего это будет стоить, Я бы никогда не позволил этому случиться”.

Неправильное богословие? Да. Плохое толкование? Несомненно. Но художник не старался изобразить правильное богословие или привести верное толкование. Его цель заключалась в том, чтобы художественно изобразить любовь в сердце Аввы, когда Его возлюбленного Сына распяли на том холме за городской стеной старого Иерусалима. Мы можем найти истину в поэзии, музыке, фресках и бесчисленном множестве других художественных форм, не зацикливаясь на изучении всех тонкостей природы Бога.

Августин сказал: “Бог ближе ко мне, чем я сам к себе”. Если Бог — Причина бытия, тесно связанная со всем, что существует, и если Бог находится за пределами и внутри нашего опыта жизни, любви, радости и боли, как мы знаем это, то осмелимся ли мы поднять вопрос, где был Бог во время геноцида в Руанде, холокоста в нацистской Германии и ужасных страданий 11 сентября 2001 года? Традиционное богословие защищает неизменность Бога, утверждая, что страдания требуют изменений. Так как изменения подразумевают движение к высшему благу, любое изменение в божественной природе указывало бы на предыдущее несовершенство, и таким образом, идея о страдающем Боге является неприемлемой. Хотя богословие, основанное на философии, допускает такое предположение, страдающий Бог неявен в библейском богословии. Об этом очень проницательно сказал Бонхеффер: “Только страдающий Бог может спасти”.

Кевин О'Ши пишет:

“Глубоко внутри мы инстинктивно чувствуем, что у Бога есть сердце, что Его исцеляющая любовь потребовала, чтобы Он воплотился и обрел “сердце”, похожее на наше. Возможно, именно это “сердечное измерение” нашего существования, если мы можем так его назвать, не является нашим собственным, как что-то отдельное. Возможно, мы разделяем Его сердце и участвуем в Его способности страдать [курсив добавлен]. Возможно, именно по этой причине символом нежной, искупительной, исцеляющей и объединяющей любви Бога, добровольно данной в благодати, должен быть Распятый. Он заключил мир Кровью Своего креста. Открытое сердце на Голгофе — это символ страданий исцеляющего Бога. Нести в своем сердце открытость этого сердца — означает раскрываться как личность в нежности этой благодати”.

В послании Филиппийцам Павел решительно заявляет: “чтобы познать Его, и силу воскресения Его, и участие в страданиях Его, сообразуясь смерти Его” (3:10). Физическое страдание в нашей жизни, наряду с разными формами моральных страданий — одиночества, напряженности, несправедливой критики, страха, противоречий и замешательства, неспособности проявлять теплые чувства по отношению к другим — все это среди обыденных обстоятельств жизни помогает нам сообразоваться со смертью Христа. Подобным образом действует и разочарование в его многочисленных формах: мужчины и женщины, которые жаждут жениться или выйти замуж, но так и остаются внебрачными; те, у кого есть глубокое желание стать кем-то значимым, добиться успеха, но в конце им приходится признать, что им недостает необходимых даров; те, кто жаждут иметь друзей и общение, но обречены на одиночество; те, кто никогда не могут достичь успеха в том, чем они занимаются. В этих и многочисленных других жизненных ситуациях мы преображаемся и приобретаем сходство с Божьей нежностью.

В каком смысле мы можем сказать это? У каждого есть призвание к какому-то делу всей жизни. Но за этим призванием (и глубже, чем любое призвание) у всех у нас есть призвание быть человеком, быть полностью и глубоко человечными в Иисусе Христе. И последнее более важно, чем первое.

Важнее быть зрелым христианином, чем быть прекрасным мясником, пекарем или ювелиром; и если единственный способ достичь первого состоит в том, чтобы потерпеть неудачу во втором, то это неудача окажется стоящей. Разве неудача не является стоящей, если она учит нас быть нежными к неудачам других, быть терпеливыми, жить в мудрости принятой нежности и делиться нежностью с другими? Если мы всегда будем успешными, мы можем так увлечься своими победами, что станем нечуткими к боли других; мы не сможем понять (или даже попытаться понять) сердце человека; мы будем думать об успехе как о том, что нам причитается. И тогда, если наш маленький мир рухнет из-за смерти или беды, у нас не будет внутренних ресурсов.

Полезно помнить, что ценность страданий Иисуса состоит не в самой боли (потому что боль сама по себе не имеет ценности), но в любви, которая вдохновила ее, как заметил много веков назад Кирилл Иерусалимский. Он написал: “Никогда не забывайте, что жертва ценна не тем, от чего ей приходится отказываться, а качеством той любви, которая вдохновила этот отказ”. Именно так мы должны понимать Голгофу. Человеческая душа Иисуса усладила сердце Его небесного Отца безудержной щедростью и неослабевающим послушанием Его любви.

К счастью, крест не был заключительным словом, которое Бог сказал Своим людям. Наша христианская жизнь устремляет взгляд дальше Голгофы - на воскресение. Именно человеческая природа воскресшего Христа, пронизанная сиянием божественности, показывает как блестящее зеркало, все, к чему мы призваны. Судьба Христа, нашего Брата, - это наша собственная судьба. Если мы страдаем с Ним, то будем и прославлены с Ним.

Эта модель всегда одна и та же. Все дороги ведут к Голгофе. Мы обретаем жизнь только через смерть; мы учимся нежности только через боль; мы приходим к свету только через тьму; Иона должен оказаться в чреве у кита; зерно пшеницы должно умереть; мы должны сообразоваться с Его смертью, если хотим стать людьми Пасхи.

вторник, 10 марта 2015 г.

Мудрость нежности. Глава 5. Грех: враг нежности

Эдриан ван Каам написал: “Фундаментальная черта зрелой личности по отношению к другим людям – это открытость”. Открытость – это мост к миру других людей. Он позволяет нам общаться с другими, понимать их мысли, ощущать то, что они чувствуют. Другими словами, если мы открыты, мы можем входить в мир жизни других людей, даже если иногда мы не можем отождествить себя с ними. Открытость делает нас чуткими к любой сфере жизни, которую мы можем принять и приспособить к своему личному миру веры и мышления. Поэтому зрелая личность развивается в этом открытом общении со множеством людей и их разнообразными мыслями, чувствами и отношениями. 

В одном из своих ранних фильмов, Сладкая жизнь, Федерико Феллини исследовал неспособность ожесточившихся грешников открывать себя для других, их неудачи в общении с другими людьми и их черствость из-за того, что у них исчезает нежность. 

Тема фильма - упадок в обществе Рима, распространенность греха, скука и разрушение, к которым приводит грех. Эта тема воплощена в постепенной деградации Марчелло, талантливого и влиятельного репортера, живущего за счет тех самых людей, которых он презирает, и в конечном итоге становится одним из них. 

Члены высшего общества Рима, которых мы встречаем в фильме, пытаются общаться, но для многих из них общение никогда не проникает дальше уровня тела — интимных отношений. Личность не открывается личности. К концу фильма зритель ощущает, что экран переполнен не личностями, а ходящими пустыми оболочками, в которых однажды жили личности. Неспособность общаться лишает персонажей всего, кроме последних крупиц человечности. 

Первый полный эпизод фильма — это встреча в ночном клубе Марчелло и Мадалены, красивой, таинственной и интригующей наследницы. Они едут по темным улицам Рима в ее кабриолете, и на мгновение кажется, что Мадалена действительно пытается понять привлекательного мужчину, сидящего рядом с ней. У нее очень много денег, и ее тянет к тому, у кого их недостаточно. Может ли она заглянуть дальше его холодной, невозмутимой внешности? Может быть, она, наконец, докопалась до его настоящего я? Неоперившееся единение душ резко обрывается, когда она ведет его в постель, находящуюся в подвале дома. 

Приехавшая в Рим Голливудская звезда Сильвия, озаряющая весь фильм, постоянно выдает прессе те фразы, которыми ее пичкает ее рекламный агент. Но создается впечатление, что она — нечто большее, чем просто голос и тело. Импульсивная, веселая, непредсказуемая, она любит бегать вверх по лестнице, которая спиралью вьется вокруг Собора святого Петра. Она легко обгоняет вялых и запыхающихся фотографов. Когда она добегает до верха и смотрит на площадь, она осознает внутри себя нечто, что резонирует с красотой момента. “Невероятно, невероятно” - говорит она, поворачиваясь к своему компаньону. Но он не замечает это великолепие; он искоса смотрит на нее, на этот международный секс-символ. 

Если бы только рядом с ней оказался тот, кто смог бы уловить и понять это проявление внутреннего мира Сильвии, тот, кто смог бы войти в ее уникальный мир мыслей и чувств и разделить ее видение Рима, и сделав это, оживить ее душу. Но нет; в душе она совершенно одна. 

Заключительная сцена фильма очень сильная. Молодая девушка, сама непорочность (один из критиков сказал, что она похожа на одного из ангелов художника Джотто), зовет с противоположного берега Марчелло, который только что вышел из своего пляжного домика после очередной оргии праздной жизни. Можно увидеть, как движутся ее губы: “Vieni qua, vieni qua” — Иди сюда, иди сюда. Но он не вполне понимает ее из-за шума волн и утреннего похмелья. Он делает слабую попытку услышать ее, но затем пожимает плечами “Non posso sentire” — я не слышу (и, что самое главное, я ничего не чувствую). И с этим он возвращается к праздной жизни, словно заключенный возвращается в свою камеру. 

Феллини не предлагает противоядия для нравственного упадка, в котором живут его персонажи. По словам одного кинокритика: “У этих людей нет выхода из их ада”. Люди, изолированные от других людей, не могут выжить. Окруженные недругами, они становятся нелюдями. 

Феллини говорит, что грешить — означает уничтожать себя. Грех становится наказанием самому себе. Из-за того, что природа человека является духовной и свободной, он получает удовлетворение от поступков, с помощью которых он поднимается от эгоизма, чтобы открыть себя другому человеку. Но эгоизм старается сломать все мосты, отгораживая его от всех. Таким образом, грех всегда включает в себя некую форму саморазрушения, потому что он душит человека в его собственном эгоизме и одиночестве. 

Воля больше не управляет действиями грешника посредством нежности; эгоизм наполняет и затмевает его сердце. Грех отделяет человека от других и изолирует его. В своем общении с другими он больше не интересуется ничем, что выходит за границы его собственной выгоды или удовольствия. 

Когда я понимаю, что преимущественно использую мужские местоимения в этой главе, интуитивно я знаю, что это от того, что я описываю себя. Урон, нанесенный мне грехом за долгие годы, медленный эмоциональный рост, вызванный частыми запоями, нечувствительность к чувствам других, неэтичные и безнравственные модели поведения нечестности и обмана, увядающие отношения с друзьями, годы духовного безразличия и взбунтовавшейся воли — все это сформировало душу, которую атеист Жан-Поль Сартр описал как “en soi et pour soi” - в себе и для себя (франц., примеч. переводчика).

На данный момент моего духовного пути все зависит от благодати. Я не могу освободить себя от самоосуждения. Нужно, что меня кто-то освободил. Только неистовая милость Иисуса Христа, приручающая волков сомнения, стыда и отчаяния, может совершить мое освобождение. 

Как ни странно, свобода приносит признательность за уроки в плену: как отчетливо увидел духовный гений Энтони де Мелло, покаяние всегда достигает полноты, когда мы начинаем испытывать благодарность за свои грехи. (Мы еше поговорим об этом в 7 главе.) 

Грех - отправная точка любого социального отчуждения. Любой грех, даже любой грех в помышлениях, оставляет свою отметку на психической структуре человеческой души. Любой нераскаянный грех бросает зловещую тень на настоящую открытость с другими. 

“Нет человека, который был бы как остров”. Каждому из нас нужны другие люди. Человеческое существование относительно; это то, что философ Мартин Хайдеггер назвал “mitsein”, сосуществование. По своей природе мы являемся социальными существами. Но грех — антисоциален. Он заключает нас в тюрьму нашего собственного эгоизма. И это заключение имеет серьезные последствия: поскольку мы закрыты от других и не общаемся с ними, наша собственная индивидуальность обедняется; когда мы не можем протянуть другому человеку руку помощи, наша собственная человечность уменьшается. На смену нежности приходит черствость, а нечувствительность становится образом жизни. 

Всякий раз после того, как мы совершаем серьезный грех, в нас уменьшается сила добра. С каждым последующим злым поступком теряется наша истинная свобода. Теряется свобода бескорыстно отдавать себя другим и готовность принимать. Каждодневный эгоизм парализует наше межличностное общение и производит остановку в развитии нашей подлинной индивидуальности. Грех — это замкнутая цепь. Каким бы он ни был, любой грех отражает (по крайней мере, по своему характеру) первый грех Адама и Евы, который привел к тому, что они закрылись от Бога и друг друга. 

В следующий раз, когда вы решите пересмотреть свою жизнь и исследовать свою совесть, вы можете найти полезным для своего духовного роста продвинуться дальше Десяти Заповедей и задать себе следующие вопросы: 

• Не получилось ли так, что я не беру на себя инициативу в том, чтобы облегчать страдания, страх и беспокойства в своем доме и в том месте, где я живу?
• Нет ли у меня презрения к другим: к менее образованным или людям из разных этнических, расовых, экономических и религиозных групп?
• Не стал ли я относиться к пенсионерам как к “отжившим свое”, не пытаясь помочь им почувствовать свою ценность и достоинство?
• Не задушил ли я личное развитие другого человека?
• Не стремился ли я к тому, чтобы меня уважали, в то время как я не уважаю других?
• Не часто ли я заставлял других ждать себя?
• Не забывал ли я в небрежности (или по забывчивости) о назначенных встречах или визитах?
• Не отдалился ли я от других, считая себя слишком занятым, чтобы помогать им?
• Не случалось ли так, что я не обращал внимание, когда кто-то разговаривал со мной?
• Не молчал ли я тогда, когда мне нужно было высказать свое мнение?
• Не дружу ли я только с теми, чья дружба может быть для меня полезной?
• Не клеветал ли я на кого-нибудь своими колкими замечаниями, независимо от того, были ли они заслуженными или нет?
• Не злоупотрелял ли я доверием, не предавал ли я доверие и не вмешивался ли я в жизнь других своими опрометчивыми словами и поступками?
• Не ищу ли я выгоды в том, что делаю, вместо того, чтобы искать то, что я могу дать другим?
• Не получается ли так, что я не ценю настоящий момент из-за того, что беспокоюсь о том, что может или могло бы произойти? 

После того, как вы честно ответите себе на эти вопросы, задайте себе следующий решающий заключительный вопрос:

• Даже если я утвердительно ответил на некоторые из этих вопросов, буду ли я мягок к себе, как мой Учитель, смиренно признавая, что Слово еще не полностью владеет моей жизнью, и приму ли я свою нужду в дальнейшем преобразовании, принеся покаяние, попросив прощение и не тратя впустую время на обвинение самого себя, а лишь улыбнувшись своей собственной слабости?

По мере развития грех стремится подавить волю, ослепить и ожесточить. Следующие строки из книги Роберта Трэвера Анатомия убийства ярко передают то, что я пытаюсь сказать вам о влиянии греха на личность. Их сказал старый адвокат в конце своей жизни: 


Плохое знание людей, недостаток человеческой заботы друг о друге могут быть большой проблемой в этом мире. Из-за этого наш мир истощен и умирает. Создается впечатление, что сейчас мы полностью склонны к тому, чтобы общаться друг с другом посредством ракет, наполненных ненавистью и разрушением, вместо того, чтобы делиться с другими любовью. И теперь кажется, что Бог, наконец, бросил человечеству вызов, чтобы оно открыло свое сердце или погибло. 

Заключительное слово по этому важному вопросу выражено в словах послания Иакова: “Признавайтесь друг пред другом в проступках и молитесь друг за друга, чтобы исцелиться” (5:16). Если мы рассматриваем грех с социальной перспективы, мы лучше понимаем особую харизму этого переживания. Исповедание грехов становится чем-то большим, чем “автомойкой”, больше, чем вздохом облегчения оттого, что мы собрались со смелостью и набрались смирения, чтобы честно открыть себя; больше, чем просто чувством удовлетворения от того, что мы исполнили наказ Иакова. Оно становится радостным возвращением в дом Отца, примирением с христианским сообществом в духе искупления и благодарности, восстановлением любящих взаимоотношений с Богом и другими людьми, ранеными грехом, повторное открытие своего сердца, новая возможность для полного и окончательного расцвета христианской индивидуальности в мудрости нежности.  

воскресенье, 1 марта 2015 г.

Мудрость нежности. Глава 4. Несбыточная мечта

Когда богословы говорят о Троице, они, как правило, приписывают работу сотворения Отцу, работу искупления Сыну, а работу освящения — то есть, работу формирования Христа в нас — Святому Духу. 

Творческая роль Отца, как источника жизни, то есть автора всего того, что существует, подчеркнута в литургической молитве в таких словах: “Отче, Ты воистину свят, источник всей святости” и “Авва, Ты – полнота сострадания, и все творение справедливо воздает Тебе хвалу. Вся жизнь и святость исходят от Тебя через Твоего Сына Иисуса Христа”. И  Апостольский и Никейский символ веры ничинаются с упоминания творческой силы Отца. В Никейском символе веры говорится: “ Веруем во Единого Бога, Отца, Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого…” Нет никакой необходимости приводить многочисленные примеры того, что очевидно является неотъемлемой частью нашей христианской веры: Авва Иисуса – Творец вселенной и источник всей жизни и святости в мире. 

Источник всей жизни: каждый раз, когда мы видим, крошечное растение, расцветающее весной или являемся свидетелями чуда рождения ребенка, мы видим любящую руку Отца в действии. Исполненному верой христианину относительно легко признавать присутствие и деятельность небесного Отца, когда предметом наблюдения является физическая и видимая жизнь. Когда же мы говорим о духовной, невидимой жизни – все несколько более тонко, хотя не менее реально. Давайте обратим свое внимание на драматичный и яркий пример жизнесозидающей деятельности Отца в невидимом мире человеческого духа. 

Когда я впервые увидел пьесу Человек из Ла Манчи по произведению Мигеля Сервантеса Дон Кихот, я был поражен. В этой прекрасной истории Дон Кихот становится другом Альдонсы – уличной блудницы, проститутки, наполненной стыдом и отвращением к себе из-за своей распущенности в прошлом. Потеряв всякое уважение к самой себе и чувство собственного достоинства, Альдонса поглощена стыдом и сожалением. Дон Кихот входит в ее жизнь и совершенно бескорыстно старается подружиться с ней, чтобы пробудить в ней чувство собственного достоинства, значимости и смысла. Но все его усилия напрасны. Она отказывает ему на каждом шагу. 

Дон Кихот придумывает для нее милое прозвище, называя ее своей “Дульсинеей”, что означает “моя маленькая, милая”. Иногда он зовет ее “своей дамой”, чтобы придать ей ощущение аристократического происхождения. Однажды он торжественно называет ее обеими именами.  

Когда Альдонса слышит его, она врывается в его комнату и говорит ему, насколько она не похожа на даму. И она описывает свое прошлое, в котором мать бросила ее, отца она не знала совсем, а мужчины платили ей за ее услуги. И это открывает нам, как плохо она думает о себе. 

Затем она начинает ругать Дон Кихота за его попытки сделать ее лучше, чем она есть на самом деле. В конце концов, что хорошего в мечтах, если нет никакой надежды исполнить их? Она видит себя недостойной быть кем-то другим, а не тем никчемным созданием, которым она себя считает. 

Но Отец не так видит это раненое, испуганное существо – Его творение – и Он не хочет, чтобы она так смотрела на себя. Именно жизнеутверждающая, созидательная и живительная сила Отца в Дон Кихоте, переданная ему через Иисуса Христа действием Святого Духа, оживляет Альдонсу, возвращая ей чувство собственного достоинства и воскрешая ее к новой жизни. 

Но затем, по трагической иронии жизни, Дон Кихот сильно заболевает. Его разум устал от постоянных размышлений, его сердце разбито от того, что он слишком сильно любил, а его тело измождено от долгих битв. 

Альдонса спешит к его одру болезни, чтобы утешить. (Помнила ли она слова Иисуса, сказанные Им в горнице? “Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим” — Иоанн 14:23.) Авва-Творец, живущий в преображенной душе Альдонсы (и таким образом на самом деле сделавший из ее Дульсинею), находится с нею, помогая ей вдохнуть новую жизнь в Дон Кихота. 

Она становится на колени возле его кровати и умоляет Дон Кихота вспомнить свою мечту о ней, его мечту о Дульсинее. Она надеется, что если она сможет воскресить в нем эту мечту, ее пламя вернет его к жизни, и поэтому она постоянно напоминает ему о благодати и красоте, которые он увидел и старался пробудить в ней.  

Дон Кихот оживает, вспоминая об этом. Затем, слушая ее слова, он осмеливается надеяться, что то, что он представлял о ней, было больше, чем просто мечта. 

Альдонса продолжает разговаривать с ним, напоминая ему о тех поисках, о которых он часто говорил – поисках смелости, чести и приключений. В конечном итоге эта мечта снова загорается в Дон Кихоте, и он снова говорит о своих славных поисках. Укрепившись и будучи готовым к новым приключениям, он зовет своего верного оруженосца Санчо и просит дать ему меч и броню. Затем он поднимается, родившись заново. 

Творческая сила любви Отца, живущей в Альдонсе через Дух Иисуса Христа, разожгла гаснущее пламя в сердце этого Человека из Ла Манчи, и он возобновляет свои поиски. До своей смерти он будет преследовать свою несбыточную мечту. 

В Евангелии от Иоанна Иисус говорит: “Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня” (Иоанн 14:6). Иисус - путь к Отцу; Он - истина Отца, потому что Он сказал: “Слово же, которое вы слышите, не есть Мое, но пославшего Меня Отца” (Иоанн 14:24). Иисус - жизнь Отца, потому что вся жизнь и вся святость исходят от творческой руки Аввы. “Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком” (Иоанн 10:10).

Иисус жил, умер и воскрес, чтобы мы могли быть наполнены Духом жизни – Его собственной жизнью – жизнью Его Аввы. Павел пишет в 1 послании Коринфянам “Так и написано: первый человек Адам стал душею живущею; а последний Адам есть дух животворящий” (15:45). Дух – это сама жизнь. Когда Павел пишет в первом послании Фессалоникийцам “Духа не угашайте” (5:19), он говорит: “Не душите жизнь”. Почтение к жизни синонимично с почтением к Отцу, источнику жизни. Человеческая жизнь священна, потому что она отражает божественную жизнь, как никакая другая жизнь. 

Дар жизни – это соприкосновение с Тем, Кто есть Жизнь, в Боге, Чья божественная природа выражается в слове “Сущий”. Мы живем, потому что Он живет. Таким образом, все Божье творение взывает: “Обращайтесь со мной с почтением”. Поэтому христиане, живущие в мудрости нежности, особенно чувствительны к жизни на ее заре и закате, в правах нерожденных и достоинстве пожилых. Из-за того, что они чувствительны  к животворящему Духу (нежности Бога) и почитают Авву Иисуса, они наполнены чувствительностью и почтением ко всякой жизни. Я утверждаю, что именно это надлежащим образом дает определение христианину, исполненному Духом. 

Учитывая это определение, как нам следует разрешить дилемму, касающуюся абортов и смертельной казни? Например, что мы должны думать, когда пожизненное заключение без досрочно-условного освобождения предлагается как альтернатива смертельной инъекции, а христиане, занимающие позицию против абортов, предпочитают последнее, когда дело касается прав нерожденных? Конечно, слишком часто позиция христианского сообщества против абортов является избирательной, непоследовательной и уязвимой для беспристрастной критики. Специалист по этике Ричард Б. Хейз пишет: “Причина, по которой мир считает учение Нового Завета о миротворчестве и любви к врагам неправдоподобным, заключается в том, что церковь в широкой массе нетверда в вере. В вопросах насилия церковь пошла на компромисс и предана национализму, насилию и идолопоклонству”. Цитируя послание Павла Римлянам, Хейз комментирует: “Те, кто являются членами одного тела во Христе (12:5), никогда не должны мстить (12:19)… В посланиях Павла нет ни одного слова, которое можно было бы цитировать в поддержку христиан, использующих насилие”. 

Позиция христианского сообщества против абортов вытекает от исполненного Духом почтения к Отцу. Никакой человек не может присваивать себе право определять продолжительность жизни неродившегося ребенка или пожилого родителя. Решение забирать дар жизни находится в суверенной компетенции Отца. Однако будет наивным и чересчур упрощенным сравнивать исполненное Духом почтение к жизни с позицией против абортов. Противостояние абортам несомненно является составным аспектом почтения к жизни, но эти два термина не являются синонимами и не одинаковы по своему значению. То, что делает позицию многих христиан, направленную против абортов, такой немыслимой в глазах многих миллионов людей – это то, что она ужасающе избирательна. Когда мы говорим, что считаем жизнь священной, что мы с почтением относимся к жизни, что мы против абортов, что мы за Отца, мир начинает сомневаться в нашем авторитете. Почему? Потому что наше христианское сознание не является католическим, то есть всемирным, если брать первоначальное значение этого слова. Жизнь эмбриона, жизнь зародыша - ох, конечно: обращайтесь с ней осторожно, не прикасайтесь к ней и защищайте ее всяческим оружием из христианского арсенала! Жизнь других? Ну, смотря какая. 

Есть три сферы, в которых наше почтение к жизни – менее, чем убедительно. Являясь христианским эквивалентом Уотергейтского скандала (политический скандал в США 1972-1974, закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона – примеч. переводчика), эти три сферы портят наш образ как сыновей и дочерей Отца и опровергают наши протесты против абортов. Именно в этих трех сферах духовность нежности призывает христиан к непредвзятому свидетельству в дебатах против абортов. 

Первая сфера – это жизнь евреев. Здесь мы должны быть честными и чуткими. Еврейское сообщество сегодня все еще помнит, что в течение первых трех веков нашей христианской веры существовало распространенное убеждение, что именно евреи убили Христа, и так как евреи отвергли Мессию, Бог отверг их, и они стали проклятым народом. Еврейский народ помнит традицию христианской враждебности и презрения, которое было выражено в проповедях одного из самых замечательных проповедников и святых церкви, Иоанна Златоуста. В 387 году его слова гремели с кафедры в Антиохии:

“Знаю, что многие уважают иудеев, и нынешние обряды их считают священными: потому спешу исторгнуть с корнем это гибельное мнение. Я сказал, что синагога нисколько не лучше театра... синагога есть не только непотребный дом и театр, но и вертеп разбойников и логовище зверей: вертеп не просто зверя, но зверя нечистого. Бог оставил их. Какая уже надежда на спасение?  
Конечно (иудеи) скажут, что и они покланяются Богу. Но этого сказать нельзя; никто из иудеев не покланяются Богу. Итак, если они не знают Отца, распяли Сына, отвергли помощь Духа; то кто не может смело сказать, что место то (синагога) есть жилище демонов? Там не покланяются Богу, нет; там место идолослужения... А иудеи живут для чрева, прилепились к благам этого мира, и по своей похотливости и чрезмерной жадности нисколько не лучше свиней и козлов... В евреях живут бесы, они одержимы нечистыми духами... Следует ли даже обмениваться с ними приветствиями и делиться простыми словами? Напротив, не должно ли отвращаться их, как всеобщей заразы и язвы для всей вселенной?”

Евреи помнят мрачное Средневековье: каждое еврейское гетто, созданное христианами, каждое принудительное крещение, каждый Крестовый поход, чтобы освободить Святые Места, каждый погром Великой пятницы, каждое принудительное массовое бегство (такое как в 1492), каждый портрет Шейлока, потребовавшего в залог кусок плоти ((Шейлок - один из главных персонажей пьесы У. Шекспира "Венецианский купец", еврей-ростовщик – примеч. переводчика), каждая лагерная роба или нашивка со звездой Давида, каждая смерть для успокоения совести, каждый поворот спиной и пожимание плечами, каждая насмешка, удар или проклятие. И чувствительный еврей помнит то, что блестящий ученый раввин Марк Танненбаум выразил так ярко:  

“В конечном счете, нужно признать то, что в стране, превозносившей свои великие ценности великие нравственные традиции и говорившей о себе, как о стране с древней христианской культурой, и которая в действительности была почти в течение тысячелетия местопребыванием Святой Римской Империи, начиная с Шарлеманя, стало возможно, чтобы миллионы христиан бездействовали как зрители, наблюдая за тем, как миллионы человеческих существ, бывших им братьями и сестрами, сыны Авраама по плоти, умерщвлялись самыми зверскими, бесчеловечными, неимоверно жестокими способами.  И нужно признать один из ужасных фактов истории этого периода, когда в апреле 1933 года состоялась беседа между Адольфом Гитлером и двумя епископами. Они начали поднимать вопросы о немецкой политике по отношению к евреям, и Гитлер сказал им, как это записано в книге Застольные беседы Гитлера, что он просто завершал то, что говорилось в христианском учении и проповедях большую часть последних 1900 лет. “Не должно ли отвращаться их, как всеобщей заразы и язвы для всей вселенной” - сказал Иоанн Златоуст, и 1500 лет спустя тысячи его учеников осуществили его учение на деле”.

Учитывая всю их трагическую историю, неудивительно, что евреев не впечатляет наша позиция против абортов и наши аргументы в пользу того, что жизнь священна. Можно ли обвинить их в том, что они видят у нас лицемерие, тем более, что мы до сих пор не признаем и не чувствуем то, что они пережили? Слушает ли их кто-нибудь? Есть ли кому-нибудь до этого дело? Евреи на самом деле слушают, но они слышат больше, чем нашу современную риторику. Они слышат крики "христоубийцы", обращенные в свой адрес. Они ощущают удары плетей на своих спинах. У них все еще стоят перед глазами куски человеческого мыла, они все еще испытывают голод, они все еще чувствуют запах газа. Евреев заботит это, вся их история – это история заботы: они не уверены, что мы заботимся о них. 

Что же делать? Здесь нет простого ответа. Богослов Вальтер Бургхардт, которого однажды назвали “великим старцем американской гомилетики”, предположил, что христианскому сообществу нужно новое богословие об иудаизме и его судьбе; нам нужно испытать глубокую скорбь за наше нехристианское прошлое; нам нужно намного больше контактов и диалогов с евреями, чем мы уже достигли; нам нужно понять, что антисемитизм – это христианский плевок в лицо нашему Спасителю, родившемуся евреем; но возможно, прежде всего, мы должны пережить то, что Уильям Шекспир так реалистично выразил в своей пьесе Венецианский купец:

Да  разве у жида нет глаз? Разве у жида нет рук, органов, членов тела, чувств,  привязанностей, страстей?  Разве не та же самая пища насыщает его, разве не то же оружие ранит его, разве он не подвержен тем же недугам, разве не те же лекарства исцеляют его, разве не согревают и не студят его те же лето  и  зима,  как  и  христианина?  Если нас уколоть - разве у нас не идет кровь?  Если нас пощекотать - разве мы не смеемся? Если нас отравить – разве мы не умираем?

Вторая сфера, в которой наше христианское почтение к жизни менее, чем убедительно, это то, как мы относимся к “врагу”. Здесь история снова напоминает нам о событии, которое мы еще не разобрали с предельной искренностью. Я не хочу обсуждать уже решенный вопрос, поднимая проблему морали войны во Вьетнаме или участие Америки в войне в Камбодже. Меня больше беспокоит странный образ, который мы создавали за последние сорок лет – образ, направленный против жизни. Конечно, я говорю не о всех христианах. Такое обвинение было бы клеветой. В конце концов, мы слышали пылкий призыв в ООН: “Хватит воевать, нет войне!” (Из речи папы Павла VI в ООН 4 октября 1965 – примеч. переводчика). Христиане по всему миру осуждают бессмысленное уничтожение невинных. И христиане в целом постоянно возносят руки к небу в пылких молитвах о мире. И все же, несмотря на наши молитвы о мире, мы сделали очень мало, чтобы достигнуть его.  

Конечно, мы уже давно знаем, что война – это ад. Мы давно ощущаем, что что-то идет совсем не так, когда правительства в мире тратят сотни миллиардов долларов в год, чтобы убивать жизнь, данную Отцом, чтобы угрожать, удерживать, сохранять мир; когда палестинские мусульмане танцуют от радости на улицах после разрушительной террористической атаки; когда невиновных американских мусульман жестоко избивают граждане, ищущие возмездия; когда люди подвергаются пыткам от других людей. Мы плачем, когда узнаем, что один из пяти американских детей ложится спать голодным. 

Где же тогда мы потерпели неудачу? В том, что мы ограничиваем свое сострадание. 

Сострадание – это дар, который мы предлагаем своим друзьям. Мудрость нежности отвергают как неуместную или неважную, когда враг стоит у ворот. Когда грохочут барабаны войны, дитя Аввы ощущает желание оставить детство, забыть любое ощущение полной зависимости от Божьего провидения и взять руководство в свои руки. Оно убеждено, что не произойдет ничего хорошего, если оно само не сделает это. Как отметил поэт и участник движения за мир Дэниел Берриган:

“Мы вырастаем из детства в войну. Мы вырастаем из Бога нашего детства в уважение к богам войны. Боги нашей взрослой жизни дипломатичны, то есть, несерьезны, лживы, вялы, скучны, неискренни. Или они агрессивны — грубы, самоуверенны, ужасны, вероломны, черствы, свирепы. Те или другие, такие боги ведут нас к моральному забвению”.  

В этом этическом беспорядке роль христианства рассматривается как просто благословляющая и поощряющая волю страны. Нравственное оцепенение, вызванное приспосабливанием к миру и его хитрому языку “сдержанного реагирования и разумных действий”, с трудом воспринимается в грохоте шумного патриотизма. Во время Корейской войны мое обучение в Корпусе морской пехоты было посвящено достижению славы посредством убийства “подонков” — и ни сама задача, ни то, как мы называли врагов, не были противны мне и моим товарищам - морпехам.

Не так давно я пережил трудный, очень трудный момент. Я спросил себя, сколько раз я плакал по северокорейцу или северному вьетнамцу, по неонацистскому скинхеду или религиозному фанатику в период с 1950 по 1999 год. Я не мог вспомнить ни одного случая. Именно тогда я заплакал – не по ним, а по себе.  

Когда мы восхваляем жизнь и протестуем против абортов, слушает ли нас кто-нибудь? Есть ли кому-нибудь до этого дело? Я не имею в виду тех людей, по отношению к которым мы больше проявляем свою власть, чем сострадание, не из Нагасаки или Хиросимы. Для них мы являемся противоречием. С одной стороны мы провозглашаем любовь и мучения, боль и радость, которые сопровождают рождение ребенка; мы провозглашаем, как драгоценна для Бога каждая жизнь, и она должна быть драгоценной для нас. А с другой стороны, когда вражеские солдаты, которые кричат Аллах Акбар, сгорают в огне, мы не плачем и не стыдимся; наоборот, мы жаждем увидеть еще больше. 

Третья область, в которой мы, как христиане, терпим неудачу, это наши попытки улучшить качество жизни. Здесь наше Евангелие, наша Благая Весть, снова не находит отклика, потому что мы показываем плохой образ христианства. По мере того, как дискуссии на тему абортов превращались в наполненные ненавистью конфликты, в которых все средства хороши, за последние пять лет я все чаще и чаще слышал от своих неверующих друзей, особенно тех, кто работают с бедными, калеками и зависимыми, обвинения, которые бросали мне в лицо: 

Вы, христиане, продолжаете разглагольствовать о безнравственности абортов, но кто из вас занимается последствиями ваших моральных абсолютов? Тринадцатилетняя девочка, которую изнасиловали в переулке, подростки, совершенно неготовые растить детей, миллионы нежеланных детей, дети, которых избивают ремнем, дети, чьи животы всегда раздуты от голода. Вы лепечете о перераспределении ресурсов в мире, в то время как население Индии увеличивается на 13 миллионов в год, а из каждой тысячи младенцев умирает 139. Слышите ли вы? Есть ли вам до этого дело? 

Если да, то почему многие из вас продолжают отстраняться от этой проблемы, переезжая из города в пригород, переходя из государственных школ в частные, покидая те места, где ваша нравственность могла бы принести плоды? Для многих из нас нежность превратилась в клише, а милость в абстрактное понятие. Как сказал один из наших героев Махатма Ганди: “Нам нравится ваш Христос, но не нравятся ваши христиане, потому что они так не похожи на вашего Христа”.  

Очевидно, такая риторика затеняет тот факт, что церковь глубоко вовлечена во все эти проблемы. Мы настаиваем на том, чтобы ребенок родился в человеческих условиях, а затем добровольно позволяем ему вырасти и умереть в нечеловеческих условиях. Многочисленные служения американских христиан в центральной части городов, незаметная для других помощь душевно и физически больным людям, помощь для несостоящих в браке матерей и внебрачных детей, беспрецендентное сострадание, которое проявляют к вдовам и детям полицейских и пожарных города Нью-Йорка — все это и бесчисленное количество других поступков, являющих сострадание, показывают сердце христиан. И все же наш впечатляющий список достижений отражает печальный факт, который трудно отрицать: мы, христиане, не уделяем качеству жизни столько же внимания, сколько мы уделяем самой жизни как таковой. 

Я убежден, что этот недостаток можно объяснить границами, которые мы определили для своей любви и почтения к жизни. Иисус сказал нам, что наша любовь к людям будет видимым знаком и таинством того, что Он посреди нас. Именно так мир узнает Его. И мир не видит Его, потому что мир не видит нашу любовь. Целые города могли бы жить, пользуясь тем, что мы выбрасываем на помойку, той одеждой, которую мы одеваем только один раз, а потом выбрасываем ее, той роскошью, из которой мы сделали предметы первой необходимости. Темнокожие и белокожие находятся в неловком перемирии, потому что христиане имели такие же взгляды на цвет кожи, как и наши неверующие соседи. Для многих из нас суд, действующий по нормам общего права, более эффективен, чем Нагорная проповедь. Нет никаких доказательств, что мы, христиане, меньше едим, меньше пьем, меньше испытываем похоть, меньше ненавидим, чем те, кто не верят в Иисуса и не приняли для себя Его радикальный образ жизни. Но мы более пронзительно кричим, когда в законодательные органы вносят законопроект об абортах, чем когда происходят такие трагедии, как в Арканзасе, когда семью темнокожих расстреляли в белом квартале города.  

И здесь наши молитвенные собрания снова компрометируют себя в более широком христианском контексте. Неизбежный акцент и постоянное ударение на жизни в Духе выглядит очень правдоподобно на наших собраниях, но заслуживает меньше доверия, как только мы выходим с этих собраний. Я не готов требовать новый приоритет - никакой жизни, пока вы не сможете заранее гарантировать ее качество. Но я прошу, и верю, что Дух Иисуса тоже просит об этом, чтобы мы заново посвятили себя качеству жизни. Мы действительно должны продолжать поднимать свои голоса в знак протеста против того, что мы называем неоправданным вредом по отношению к нерожденным; но если протест верующих христиан остановится на этом, если это и будет итогом и сущностью нашего почтения к Отцу и Его дару жизни, тогда наша совесть должна навсегда перестать беспокоить нас. 

Два непрактичных, но действенных предложения: Во-первых, размышляйте еще чаще над тем, как близка к Богу жизнь страдающего человека — столь близка, что раввин Абрахам Хешель мог сказать незадолго до своей смерти: “Есть старая идея в иудаизме, что Бог страдает, когда человек страдает. Есть известный текст, в котором написано, что даже когда преступника вешают на виселице, Бог плачет. Бог отождествляет себя со страданием человека”. Отец заботится о жизни, которую Он создал. Мы можем помочь Богу, облегчая людские страдания, мучения и горе.  

Позвольте мне кратко рассказать вам историю о человеке, который не только облегчил мои страдания, но и спас мою жизнь. Я называю его своим Человеком из Ла Манчи. 

В апреле 1975 года я лежал совершенно пьяным в квартире в Форт-Лодердейл, штат Флорида. Позже я узнал, что если бы ко мне никто не пришел в течение нескольких часов, я бы впал в кому и, возможно, умер. Как бы невероятно это ни звучало, до того момента я не осознавал, что был алкоголиком. Я дмал, что все алкоголики были уличными бродягами, бессвязно бормочущими самим себе и сжимающими бутылку дешевого вина, обернутого в бумажный пакет. (Только позднее я узнал, что такие люди составляют всего три процента от активных алкоголиков). 

Я подполз к телефону, но меня так сильно трясло, что я не мог набрать номер на дисковом телефоне. Наконец я смог набрать одну цифру и дозвонился до оператора. “Пожалуйста, помогите мне” - умолял я. “Позвоните в общество Анонимных Алкоголиков”. Она записала мое имя и адрес, и пообещала сделать так, как я попросил. 

Через двадцать минут к моей двери подошел человек. Я никогда не видел его раньше, и он понятия не имел, кем был я. Но в его лице было дыхание Отца и неимоверное почтение к моей жизни. Он взял меня на руки и отвез в отделение для лечения алкоголиков и наркоманов в местной больнице. Там начались долгие дни выхода из запоя, контролируемого медицинским персоналом. Хронический алкоголик, пытающийся выйти из запоя, сильно рискует пережить сердечный приступ или инсульт. Любой, кто проходил через это, скажет вам, что выход из запоя без наблюдения медиков так же опасен, как и безнадзорный резкий отказ от принятия героина. 

Я не стану утомлять читателей подробностями этой одиссеи стыда и боли, невыносимого чувства вины, сожаления и унизительного состояния. Но тот незнакомец вернул меня к жизни. Его слова, возможно, звучали сентиментально для непосвященных, но для меня они были словами жизни. Этот отошедший от веры, уже долгое время непосещавший церковь человек сказал мне, что Отец любит меня, что Он не покидал меня, что Он извлечет благо из того, что произошло. Он сказал мне, что я стал участником игры которая называлась не “вина, страх и стыд”, а “выживание”. Он сказал мне, что я должен забыть о том, что потерял и сосредоточиться на том, что у меня осталось. 

Он дал мне статью из журнала Американской Медицинской Ассоциации за июнь 1957 года, в которой объяснялось, что алкоголизм — это био/психологическая болезнь, и что алкоголики биологически отличаются от других людей. Как только алкоголики выпивают первую рюмку, у них формируется тяга к выпивке, и они не могут остановиться. Этот заботливый незнакомец сказал мне, чтобы я перестал концентрироваться на ощущении вины, ведь я не стал бы винить себя, если бы лечился от какой-то другой болезни, такой как рак или диабет. Прежде всего остального он дал мне ощутить свое ободрение в моей пустоте, любовь в моем одиночестве и учил меня — сокрушенного пьяницу — мудрости нежности. 

Снова и снова он говорил мне о любви Отца — о том, что когда Его дети оступаются и падают, Он не вычитывает их, а поднимает и утешает их. Позже я узнал, что мой благотворитель был сезонным рабочим, который стриг газоны, чтобы обеспечивать себя. Едва сводя концы с концами, он клал картон в свою обувь, чтобы закрывать дырки. И все же, когда я начал снова есть, он купил мне мой первый ужин в Макдональдсе. В течение пяти дней и ночей он вдыхал в меня жизнь физически и духовно, не прося ничего взамен. 

Этот человек, который дал мне так много, потерял свою семью и состояние из-за пьянства. Спустя годы после того, как он смог выбраться из той ямы,  в которую он попал, он все еще был одиноким, и об этом свидетельствует его вечерний распорядок: он включал телевизор, разговаривая с Джоном Уэйном в надежде, что тот ответит ему. Перед сном он пятнадцать минут читал книгу размышлений, затем благодарил Бога за Его милость и за то, что у него осталось, а также молился за всех алкоголиков. Затем он подходил к окну, отодвигал занавеску и благословлял весь мир.  

Два года спустя после лечения в Хазелдене, штат Миннесота, в реабилитационном центре для алкоголиков и наркоманов, я поехад в Клируотер Бич, штат Флорида, чтобы поработать над своей второй книгой Нежные Революционеры. Некоторые друзья предложили мне пожить в доме на отдаленной части пляжа, где я мог побыть в одиночестве и подумать над словами. Находясь в той местности, откуда родом был мой Человек из Ла Манчи, я попытался найти его. 

Через местный филиал Анонимных Алкоголиков я узнал, что этот друг, спасший мне жизнь и которого я буду звать Мефисто, переехал из южной Флориды в центральную, но у меня не было ни его адреса, ни номера телефона. Я позвонил в центральный офис Анонимных Алкоголиков в Клируотере и смог найти его данные. Я узнал, что по грустной иронии он находился в сорока семи километрах от меня, в городе Тампа. Голос из центрального офиса объяснил, что Мефисто слишком увлекся выполнением двенадцатого шага программы Анонимных Алкоголиков, который заключается в том, чтобы делиться посланием исцеления с другими алкоголиками. Другими словами, он так много заботился о других, что перестал заботиться о себе. В сообществе АА есть специальный термин-аббревиатура: HALT (СТОП, от английских слов hungry - голодный, angry - сердитый, lonely - одинокий, tired - усталый, - прим. переводчика). Это напоминание о том, чтобы не позволять себе становиться слишком голодным, сердитым, одиноким и усталым, иначе вы будете особенно уязвимы для желания налить себе первую рюмку. Мой друг истощил себя, помогая другим, и снова вернулся к выпивке. 

Я поехал в Тампу и припарковался в том районе, где я надеялся найти Мефисто. Когда я шел по улице, я заметил на другой стороне улицы человека, похожего на Мефисто — то же самое телосложение, такие же седые волосы, он был приблизительно на 10 лет старше меня. Я поспешил перейти на другую сторону, чтобы поздороваться с ним. Но это был не Мефисто. Я увидел это, когда приблизился к нему. Это был еще один пьяница — ни трезвый и не пьяный. Он не выпивал в течение последних суток, и его руки дергались и дрожали. Он схватил меня за руку и начал умолять: “Эй, не мог бы ты мне дать доллар? Мне нужно купить немного вина”. 

Я встал перед ним на колени и взял его за руки. Я посмотрел ему в глаза, которые наполнились слезами от неожиданного человеческого соприкосновения с другим человеком. Затем я наклонился и поцеловал его руки, а он начал плакать. На самом деле он не хотел вина; он хотел того же самого, чего хотел я двумя годами ранее, лежа на полу своей квартиры — быть принятым в своей сокрушенности, получить ободрение в своей никчемности, быть любимым в своем одиночестве. Он хотел освободиться от того, что мать Тереза с ее огромным личным опытом человеческих страданий, назвала наихудшим из всех страданий — ощущения того, что тебя не принимают и что ты никому не нужен. Я так и не нашел Мефисто в тот день, но я стал инструментом, который Бог использовал, чтобы определить этого пьяницу в клинику для лечения алкоголиков и наркоманов.

Через две недели я устроил в своем временном доме встречу для группы выздоравливающих алкоголиков. Темой собрания был одиннадцатый шаг, который гласит: “Стремились путем молитвы и размышления углубить сознательный контакт с Богом, как мы Его понимали, молясь лишь о знании Его воли, которую нам надлежит исполнить, и о даровании силы для этого”. Как только мы поняли, что шестеро из нас были членами Епископальной церкви и католиками, мы решили совершить Причастие. В середине служения к дверям моего дома подошел Мефисто. Вы знаете, как начинает прыгать от радости ваше сердце, когда вы видите кого-то, кто вам очень дорог? Мое сердце забилось так часто, что мне показалось, что оно выпрыгнет у меня из груди. Он знаками показал мне, чтобы мы продолжали служение, поэтому, тепло улыбнувшись ему, мы так и сделали. Через несколько минут, стоя спиной ко всем во время Евхаристии, я услышал, как дверь дома тихо закрылась, и Мефисто ушел. У меня упало сердце. 

На следующее утро я нашел письмо от него, подсунутое под дверной проем. Среди всего прочего там было написано: Вчера вечером я пришел в твой дом без приглашения и просто молился о том, чтобы получить право быть среди вас, добрых людей... Ты никогда не узнаешь, что ты сделал для меня две недели назад в Тампе. Ты не видел меня, но я видел тебя. Я стоял в двадцати метрах от тебя, прячась за фонарным столбом.  

Бреннан, когда я увидел, как ты встал на колени и поцеловал руки того пьяницы, ты стер с моего лица пустой взгляд живого мертвеца. Когда я увидел, что ты действительно заботился о том человеке, в моем сердце снова начали расти крылья — маленькие, слабые, но крылья. У меня в руке была бутылка вина, и я выкинул ее в мусорное ведро. Ты освободил меня от моего призрачного мира, в котором обитала паника, страх и ненависть к себе.  

Если ты когда-нибудь будешь задаваться вопросом, кто такой Мефисто, помни, что я — тот, кого ты очень хорошо знаешь: я — любой мужчина и женщина, которых ты встречаешь... И ты тоже. Затем он закончил свое письмо фразой, которую он никогда не использовал прежде в нашем общении: “Куда бы я ни пошел, будучи трезвым по Божьей благодати, на которую я полагаюсь день за днем, я буду благодарить Бога за тебя, Дульсинея”. 

Поэтому я снова повторяю свое первое предложение вам: уделите серьезное внимание тому, чтобы думать о том, как близки и дороги Отцу Его страдающие дети. 

Мое второе предложение более конкретно: проверьте свою совесть. Соответствует мое личное почтение к жизни моему почтению к Отцу? Реагирую ли я на недостатки и неудачи других или я реагирую на нежное Присутствие, которое поддерживает их так же, как и меня? Об одном монахе мы довольно колко, но точно говорили, что он “ангел на улице и дьявол дома”. Он был чудесным вне монастыря с другими, но в монастыре он был невыносим. Можно полностью посвятить себя борьбе с абортами, но отстаивать совсем другие ценности вне церкви; можно молиться в живительном Духе Иисуса во время собрания, но действовать в умертвляющем духе Зверя по отношению к своему соседу-еврею. 

То, как я день за днем отношусь к брату, как я реагирую на израненного грехом пьяницу на улице, как я отвечаю на просьбы от людей, которые мне не нравятся, как я веду себя с обычными людьми в их обычном неверии в обычный день — все это может рассказать о моем почтении или непочтении к Авве более красноречиво, чем наклейка против абортов на бампере моей машины. 

Мы не выступаем за жизнь просто потому, что боремся со смертью. Мы за жизнь, потому что мы за Авву, сущность всей жизни. И мы возрастаем в мудрости принятой нежности в той мере, в которой мы защищаем тех, кому повезло меньше, чем нам; в той мере, в которой другой человек не является для нас чужаком; в той мере, в которой мы можем прикоснуться к руке другого человека с любовью; в той мере, в которой для нас действительно нет никаких “других”. 

Именно этого мир ожидает от нашей риторики. Именно этого желает увидеть мир: мужчин и женщин, которые почитают Отца своим почтением к жизни, пророков и любящих людей, пламенеющих нежностью Духа Иисуса, которые живут, чтобы любить и являть любовь другим. Мир жаждет доказательств того, что несбыточная мечта может сбыться, что любовь существует и что у Нее есть имя, что это единственный путь к счастью в этом мире и к вечной радости в другом мире. 

Если у вас есть мечта, это только мечта; если у меня есть мечта, она тоже остается всего лишь мечтой. Но если у всех у нас будет одинаковая мечта, даже если она будет несбыточной, она станет реальностью. 

Эта общая мечта - плод жизни, смерти и воскресения Иисуса, пылающее пламя новой Пятидесятницы, начинающейся в мире благодаря исполненным Духом нежности Дульсинеям и Мужчинам из Ла Манчи, которые имеют несбыточную мечту и бегут туда, куда не отваживаются идти храбрые.